Имперская Академия Драконов. Печать для сиротки

3.3

И сейчас, в Академии, я лежу под теплой магией, и мне до тошноты знакомо это чувство: меня уже списали заранее. Только в приюте меня списали на уход, а здесь на использование. В приюте экономили еду, потому что я была лишним ртом. Здесь ломают кости, потому что я удобный материал.

И в обоих местах все решают без меня. Я пытаюсь пошевелиться, проверить, насколько тело слушается. Ноги отзываются тупой болью, как будто внутри все еще есть камни, и они трутся друг о друга. Ребра тянут на вдохе, но уже не так, как раньше. Рука тяжелая, будто на нее надели чужую, слишком широкую перчатку. Я сжимаю медленно пальцы, один за другим. Получается.

Я думаю о словах Миры.

Если заметишь, что заживаешь быстрее или… иначе: никому не говори. Никому. Даже мне.

Почему даже ей? Почему нельзя даже ей?

И вот тут во мне поднимается странное ощущение не страха, нет. Страх здесь уже как воздух, к нему привыкаешь. Это другое. Это понимание, что любое отклонение Драконы могут воспринять как оружие против них, а может быть и оружием против полукровок тоже. Я пока совсем ничего не понимаю, но зерно сомнений все же запускает свои еле проклюнувшиеся корешки в мозг.

Я вспоминаю приют, как там шептались девочки, когда у кого-то появлялось что-то хорошее. Новый платок. Чужая конфета. Теплые носки. Всегда находился кто-то, кто улыбался, а потом “это хорошее” просто исчезало. И не потому что “это плохие люди”, просто выживание не оставляет места доброте. Выживание учит: если у тебя есть лишнее ты виноват в том, что можешь этим воспользоваться, а кто-то нет.

А если у тебя есть сила: получается что ты мишень. Мишень для тех, кому эта сила может либо пригодиться, либо помешать.

Я перевожу взгляд на дверь. Она кажется толще, чем в приюте. Тяжелая, крепкая. Здесь не сбежать. Не выскочить ночью на улицу и не спрятаться в сарае. Здесь все под контролем. Даже сон.

Где-то в коридоре стучат шаги. Не мягкие, не шлепающие, как у наших. Тяжелые. Уверенные. Металл по камню. Потом голоса: короткие, чужие, без смеха. Я не понимаю слов, но слышу интонацию: приказ. Передача. Работа.

Дверь в дальнем конце блока открывается. Скрипит, будто ее давно не смазывали, и этот звук режет тишину. Кто-то проходит мимо. Я слышу, как кто-то тихо ругается, а потом женский голос резко обрывает:

— Тише. Спят.

Спят. Да. Только я не сплю.

В приюте я тоже часто не спала. Лежала и слушала, как взрослые обсуждают нас, будто мы не живые. Я думала тогда, что хуже быть не может. Но, оказывается, может. Потому что здесь взрослые даже не обсуждают. Они просто делают.

Я закрываю глаза, но вместо темноты вижу приютовскую кухню: длинный стол, миски, пар от супа, который пахнет ничем. Вижу лицо воспитательницы: усталое, злое, равнодушное. Вижу себя: худую, с трещинами на руках, с коленями, сбитыми так, будто я ползала, а не ходила. Вижу, как я стою у двери и слушаю, то что она говорит поварихе: «Зачем тратиться? Все равно уйдет».

И вдруг понимаю: я тогда не заплакала. Не проронила ни одной слезы, не потому что была сильной, а потому что плакать: это роскошь, когда ты никому не нужен. И потому что я это уже слышала.

Сейчас слезы тоже не идут. Только внутри собирается какая-то густая, холодная решимость. Я не знаю, что со мной будет завтра. Не знаю, что такое «учить по-настоящему». Не знаю, что значит «пригодишься». Но я знаю одно: если я опять стану «временной», если меня опять начнут списывать заранее, я не буду ждать, пока меня донесут до конца.

Я все еще не понимаю, как выживать в Академии, но я умею выживать в системе, которая решила, что ты лишняя. Я училась этому с детства. Дверь тихо щелкает. Я открываю глаза.

На пороге стоит женщина в серой мантии. Лицо бесцветное, как у тех, что таскали меня после туалета. Она смотрит на бумагу в руках, потом на меня. В ее взгляде нет злобы. Там нет вообще ничего. Пустая бесконечная бездна безразличия.

— Лиара, — произносит она мое имя так, будто читает слово, не понимая смысла. — Подъем будет на рассвете. Тебя внесли в распределение.

Я пытаюсь приподняться на локте, и ребра тут же отзываются болью.

— В какое? — спрашиваю я, и голос выходит хриплый, будто я давно не говорила.

Женщина задерживает взгляд на бумаге, словно решает, стоит ли отвечать. Потом все-таки произносит:

— Завтра узнаешь.

Она разворачивается и уходит так же ровно, как пришла. Дверь снова закрывается, и в комнате опять становится тише. Только теперь тишина другая. Потому что я больше не просто лежу и жду, а лежу со знание того, что завтра меня куда-то отдадут. Или кому-то. Или во что-то.

И я не уверена, что это будет хуже, чем то, что было сегодня. И это в данную минуту пугает меня больше всего.