Имперский сыск. Белый звонок

Глава 2. «Не женское это дело»

Утро в доме Волконских началось с негодования.

— Ни одна порядочная девушка не поднимает вопрос о службе в полиции за завтраком! — строго проговорила Авдотья Платоновна, откладывая серебряную ложку. — Всё это у вас, барышня, от английской распущенности.

— Это не распущенность, Авдотья Платоновна, а разум. В Кембридже женщины посещают лекции, защищают диссертации. Почему в Петербурге мне нельзя хотя бы попробовать себя в деле, к которому у меня способности?

— Потому что вы — не мужчина, — холодно вставила мать, не отрывая взгляда от шитья. — А мужчинам не нравится, когда барышни суют нос, куда не просят.

Алексей Петрович вышел из-за стола, не дожидаясь конца разговора. Через мгновение он вернулся с газетой.

— Вот, Софья Петровна. Вчерашнее убийство на Итальянской. Всё просто: купца убили, слуга признался. Закрытое дело. Где ты видишь тут загадку?

— Признание ещё не значит истины, — упрямо сказала она. — Это может быть ложь. Или принуждение. Или страх. Ведь никто, кроме полиции, не видел, как он признался, верно?

Алексей шумно вздохнул.

— Ты не в суде. И не в английской аудитории. Здесь — Империя. Здесь всё по-другому.

— Именно потому мне и хочется попытаться изменить хоть что-то, — тихо сказала Софья Петровна.

Она вышла в город сразу после обеда. Петербург был шумен, ветрен, грязен. Кучера кричали, лошади скользили на мостовой, телеги тряслись на булыжниках. Она прошла по набережной, свернула к наспех очищенной улице, и почти сразу наткнулась на новую суету.

Толпа собиралась у лавки, возле которой, по словам прохожего, едва не произошло ограбление. Несколько человек уже стояли в стороне, а в центре происходило задержание.

— Говорю вам, я только хотел спросить, — раздавался нервный голос. — Я ничего не трогал!

— Оружие нашлось при тебе, разговоров быть не может, — произнёс кто-то с усмешкой. — Допросишься — и по этапу отправишься.

Софья Петровна шагнула ближе и впервые увидела его.

Высокий, крепкий мужчина в форме, с лёгкой небритостью и внимательным прищуром. На груди — медный жетон с выгравированным номером. Он держался уверенно, спокойно, как человек, привыкший к беспорядку и людской лжи.

— Степан Васильевич, — окликнул его один из урядников, — барышня влезает, говорит, что знает этого молодчика.

Он поднял бровь и перевёл взгляд на Софью.

— Простите, вы знакомы с задержанным?

— Нет, — спокойно ответила она. — Но вы обвиняете человека, основываясь только на том, что у него в кармане оказался нож. Разве это доказательство?

Некоторые из толпы хмыкнули. Один из урядников покачал головой, другой засмеялся.

— А вы, простите, кто будете? — спросил мужчина в форме.

— Софья Петровна, — слегка поклонилась она. — Волконская. Выпускница юридического факультета Кембриджа.

Он смерил её взглядом — не насмешливо, но и не с почтением.

— Впечатляет. Хотя, по правде сказать, у нас в части не принято разбирать дела посреди улицы — особенно в компании публики.

— Но ведь каждый человек имеет право на защиту. Или в Петербурге законы действуют выборочно?

Он усмехнулся.

— Вы из тех, кто приходит с цитатами и уходит в слезах?

— Я из тех, кто приходит и остаётся, — твёрдо сказала Софья Петровна.

Наступила тишина. Урядники переглянулись, арестант растерянно посмотрел то на одного, то на другого. Степан Васильевич коротко кивнул:

— Хорошо. Мы доставим его в участок. Если вы так уверены — приходите завтра. Поговорим о ваших аргументах... если, конечно, у вас они будут.

Он повернулся и, не оборачиваясь, добавил:

— Только предупреждаю: в полиции романтики быстро заканчиваются.

Софья Петровна стояла на ветру, глядя ему вслед.

Она впервые за долгое время почувствовала: её услышали. Не приняли, не поддержали — но услышали. И это было началом.