Имперский сыск. Белый звонок

Глава 7. «Арестованный»

На следующее утро в участке было необычно шумно. Урядники сновали туда-сюда, что-то бурча себе под нос, а в приёмной пахло крепким табаком и свежей бумагой. Софья Петровна едва вошла, как услышала голос Степана Васильевича:

— Признание получено. Мотив — деньги. Дело почти закрыто.

— Что? — Она остановилась. — Кто признался?

Он устало потер лицо и жестом подозвал её к себе в кабинет.

— Взяли Семёна Костылева. Дальний родственник Прудникова. Когда-то работал у него в лавке, потом поссорились — мол, тот отказался помочь с деньгами на долг. Вчера кто-то видел, как он крутился возле дома накануне убийства. А сегодня — признание.

— Слишком быстро, — тихо сказала она. — Кто допрашивал?

— Урядник Рудых. Он славится «убедительностью».

Софья Петровна почувствовала, как внутри закипает что-то горькое.

— А что с уликами?

— Пока только слова. Нож — всё ещё без отпечатков, следов нет. Но Семён заявил, что подслушал разговор между Прудниковым и неким поляком — якобы торговали оружием, ссорились, угрожали. А потом пошёл убивать. Случайно. Сгоряча.

— Нет! — Софья Петровна встала. — Это не складывается. Если бы убийца был Костылёв — зачем ему устраивать показное нападение? Почему ничего не украдено? Почему не исчезли бумаги?

— Я понимаю. Но прокуратура уже уведомлена. Всем нужен отчёт. Все хотят тишины.

— То есть вы тоже смиритесь?

Он поднял взгляд. Долго молчал.

— Нет. Но нужен повод. Мы не можем опровергнуть признание без веских оснований. А пока...

Он не договорил.

Через полчаса она уже была в архивной комнате. Старые документы, счета, письма — всё, что могли изъять из дома Прудникова. И вдруг, среди личных бумаг, она нашла маленький конверт, затерявшийся между книг. Внутри — чек, датированный год назад, на крупную сумму, выписан… на имя Семёна Костылёва.

Подпись Прудникова — отчётливая, размашистая.

Софья Петровна вцепилась в бумагу. Это был перевод денег — совсем не отказ, о котором говорил Семён.

Он солгал.

Вечером она вновь встретилась со Степаном Васильевичем.

— Это подделка? — спросил он, внимательно изучая чек.

— Нет. Бумага подлинная, чернила соответствуют дате. Если Прудников дал ему деньги — у Костылёва не было мотива. Зачем тогда признание?

— Испугался. Или... его заставили. Снова кто-то давит.

— Всё возвращается к шантажу. Но теперь речь не только о старом польском следе. Кто-то в Петербурге знал об этом, использовал и Лещинского, и Костылёва как пешек.

— А убийца всё ещё на свободе, — тихо сказал он.

Они переглянулись. Впервые Софья Петровна ощутила не только азарт, но и страх: за правду, за людей, за то, что она начинает понимать, в какую игру ввязалась.

Степан Васильевич налил ей чаю, сел рядом. Его голос стал мягче:

— Я обещал себе не втягивать вас. Но вы уже внутри. Значит, и я рядом. До конца.

Она не ответила. Только поставила чашку на блюдце и тихо сказала:

— Тогда начнём по-настоящему.