Имперский сыск. Отражения в чёрном стекле

Глава 4 — След в монастыре

Александро-Невская лавра встретила их хмурым утренним светом и тишиной, нарушаемой лишь криками ворон да скрипом ворот. Над чёрными крышами корпусов клубился лёгкий дымок — топили печи. Софья Петровна натянула на лицо вуаль: утро было холодным, и она не хотела, чтобы её здесь узнали.

Пристав Макаров шагал рядом, невольно замедлив шаг, когда подошли к братской гостинице. Он был в сюртуке, фуражку держал в руке. Рядом с ним Софья казалась почти нездешней — тонкое лицо, глаза, в которых отражалась вся напряжённость последней недели.

— Если кто-то из монахов знал Ардалиона Васильевича, они могут не захотеть говорить, — пробормотал он.

— Тогда пусть не говорят мне. Пусть говорят вам, — ответила она с сухой усмешкой. — Или мы вместе найдём того, кто скажет правду.

Они миновали часовню и подошли к келейному корпусу. У входа стоял молодой иеромонах — взгляд у него был настороженный, но не враждебный.

— Простите, отче, — вежливо начал Степан Васильевич. — Нам нужно поговорить с настоятелем. Или хотя бы с архивариусом. По делу прежнего насельника.

— По какому имени? — спросил монах, оглядывая их с головы до ног.

— Ардалион. Мирское имя — Ардалион Васильевич, фамилия не установлена. Служил здесь, предположительно, около десяти лет назад.

Монах чуть помедлил, затем кивнул и, не говоря ни слова, исчез в глубине корпуса.

Их пустили в небольшую комнату с каменными стенами и низким потолком. Через несколько минут вошёл человек в чёрной рясе — седой, со строгим лицом, в котором, однако, читалась тоска. Представился как отец Варлаам.

— Вы не первые, кто спрашивает об Ардалионе, — сказал он сразу, усаживаясь на скрипучий стул. — Но, боюсь, мало что могу сказать вам хорошего.

— Он был монахом? — спросила Софья.

— Послушником. С тягой к технике. Тогда только начинались опыты с фотоаппаратами — он первым стал приносить сюда стеклянные пластины, собирал темную комнату. Снимал братьев, службу, иконы… И не только.

Отец Варлаам замолчал.

— Что вы имеете в виду? — мягко, но твёрдо спросил Макаров.

— Однажды мы нашли у него негативы. С изображениями… непристойными. Женщины, обнажённые, позы... — священник понизил голос. — Он снимал их за пределами монастыря, но хранил всё здесь, в потайной кладовке. Мы с настоятелем тогда всё уничтожили. А его — отлучили. Он исчез. Словно сквозь землю провалился.

— А где была эта кладовка? — вмешалась Софья.

— Под мастерской. Там теперь никто не работает. Замуровали, но проход остался.

Прошло меньше часа, прежде чем Софья и Степан оказались в подвале старой мастерской. Воздух был сырой и тяжёлый. Пахло плесенью и чем-то старым, давно забытым. Степан, вооружившись фонарём, нашёл полуразвалившуюся дверь, и вскоре они оказались в узком коридоре с низким потолком. Свет фонаря выхватывал полки с обломками стекла, ржавыми банками и — кое-где — старыми пластинами.

— Осторожно, — прошептал Макаров, когда Софья наклонилась над ящиком.

Внутри лежали несколько сохранившихся негативов. Она подняла один — изображение было повреждено, но контур девичьего лица читался чётко. Девочка лет четырнадцати. Бледная, неподвижная, с пустым взглядом.

— Это... не искусство, — прошептала Софья. — Это протокол. Холодный, расчётливый.

— Вот почему их так трудно найти. Он тренировался здесь. Учился маскировать.

Макаров кивнул. Он держал другой негатив — тот был сильно повреждён, но в правом углу проглядывал штамп. Вензель с латинскими буквами: «O.S. Privatus»

— Это знак частной мастерской, — сказал он. — Возможно, печать клуба. Или владельца.

Они обменялись взглядами.

В тишине подземелья, среди гнилых досок и размытых лиц на пластинах, Софья вдруг почувствовала, как Макаров чуть коснулся её локтя. Ненавязчиво, почти по-товарищески — но тепло, уверенно. Поддержка. За последние дни он стал для неё чем-то большим, чем просто представитель власти.

— Нам нужно забрать это, — тихо сказала она. — И отнести Желтову. Пусть изучит.

Софья медленно выпрямилась. Один из стеклянных негативов — тот, что она взяла первой, — всё ещё был в её руке.
На нём — девочка с заклеенным ртом. Искажённое лицо. Страх, запечатлённый навсегда.

Макаров взглянул на неё, потом на снимок, и, помедлив, протянул руку. Софья отдала пластину, не глядя.

Он аккуратно положил её обратно, туда, где она лежала.

— Давайте уйдём. В таких местах тяжело дышать — не воздух давит, а память.

Они вышли из подвала молча. Скрип двери, щёлк замка, и будто само время захлопнулось за их спинами. Макаров не спешил, шёл рядом, как будто прикрывая её спину молчаливым вниманием. Софья чувствовала: слова больше не нужны. Не сейчас.

Уже в пролетах между этажами она обернулась — на мгновение. Дверь вниз была закрыта, как и раньше, но теперь казалась иной. Чужой. Глухой. Как будто всё, что они нашли, должно было остаться там навсегда.