Имперский сыск. Отражения в чёрном стекле

Глава 5 — Ускользающий образ

Петербург встретил их резким светом — не солнцем, аа отражением серого неба в лужах и стеклах витрин. Холодный воздух пробирал до костей.

Софья Петровна остановилась на углу, не дойдя до экипажа.
— Степан Васильевич, вы позволите, если я одна поеду к Желтову?

Он повернул голову, изучающе посмотрел.

— Вы хотите показать ему те пластины?

— Только ту, что удалось запомнить. Я постараюсь описать всё. Если повезёт — он сможет найти копию, может быть, негатив уцелел... или хоть снимок похожий. У него коллекция, вы сами знаете.

Макаров кивнул.
— Хорошо. Я напишу распоряжение — пусть вас примут без лишних вопросов. И... скажите ему, чтобы держал это в секрете. Даже от своих.

— Конечно, — тихо сказала она.

Карета покатилась по Невскому. Сквозь запотевшее окно Софья глядела на петербургские дома — и впервые с начала дела ей показалось, что у каждой каменной стены есть своя память. Свои портреты. Свои отражения.

Желтов встретил её не в своей мастерской, а в подвале фотографической лаборатории на Васильевском. Там было тепло и пахло уксусом, аммиаком и сырой бумагой. Он держал руки в перчатках и что-то записывал в толстый блокнот, когда она вошла.

— Софья Петровна? Не ожидал вас так рано.

— Это срочно, — сказала она. — И, боюсь, крайне неприятно.

Они сели за деревянный стол. Софья положила перед ним эскиз — быстрый карандашный набросок, сделанный в экипаже по памяти. На нём — девочка. Та, с изуродованным лицом и лентой на губах.

Желтов всмотрелся.

— Это вы сами нарисовали?

— То, что помню. С негативов, найденных в монастыре. Я описала всё, что запомнила — формат, тип стекла, даже маркировку в углу.

Он поднял брови.

— H.S. 03/96... Это не номер, это дата. Март девяносто шестого. Значит, как минимум девочка исчезла почти год назад. И вы думаете...

— Думаю, что это не первая жертва, — перебила она. — Думаю, мы имеем дело с серией. С системой.

Желтов на миг замолчал. Потом встал и пошёл к полкам.

— У меня есть один снимок. Поступил ко мне несколько месяцев назад, я счёл его подозрительным. Никто не знал, откуда он. Одна девушка — в полупрофиль, резкость как будто специально смазана. Лицо почти не видно. Но я сделал анализ зерна. Знаете, что нашёл?

Софья вглядывалась в него.

— На кадре поверхностно дорисованы зрачки, а за спиной — отражение. Почти стёртое. Но на увеличении — вторая фигура. Стоит в тени. С камерой.

Он положил перед ней отпечаток.

Софья медленно наклонилась. Девушка на снимке выглядела испуганной. А в глубине чёрной стены за её спиной — еле заметное силуэтное пятно, которое и правда напоминало человека с фотоаппаратом.

— Это она? — прошептала она.

— Нет. Но это та же рука. Та же техника. И, боюсь, тот же замысел.

Он посмотрел на неё поверх очков.

— Мы ловим не фотографа. Мы ловим куратора. Того, кто строит серию. Кто выставляет снимки — не для газет, а для зрителей, которых не показывают.

Дверь лаборатории скрипнула. Софья обернулась — на пороге стоял Макаров. Снял перчатки, отряхнул плащ — тот был мокрый у подола, словно задел колесо повозки.

— Степан Васильевич? Я думала, вы остались в монастыре.

— Остался бы, если бы вы не уехали так быстро, — отозвался он спокойно. — Один из нас должен следить за тем, чтобы вы возвращались в целости.

Желтов кашлянул в кулак, словно извинившись за свидание без свидетелей.
Макаров бросил взгляд на снимок на столе.

— Это она?

— Нет, — ответила Софья. — Но, возможно, одна из. Желтов считает, что эти снимки — часть некоей серии. Подборка кадров, сделанных по общему замыслу. Он говорит, это...

— Это не документ, а постановка, — перебил Желтов. — И не любительская. Такое делают те, кто работает не на память, а на впечатление. Кто знает, что именно хочет показать. И кому.

Макаров посмотрел на снимок.
— Фотографии как товар?

— Или как спектакль, — уточнил Желтов. — И как у всякого спектакля, у него есть зритель. Я бы сказал — коллекционер. Потому что тут, — он постучал по снимку, — слишком тонкая игра с композицией, чтобы это было случайно.

Софья подняла голову.
— У вас есть ещё подобные?

Желтов помедлил.

— Несколько. Но ни один — с полноценным лицом. На всех — размытость, поворот, полумрак, тень. И на трёх — почти незаметный знак в углу. Латинская буква «V», вписанная в треугольник. Сначала я думал — дефект стекла, но на увеличение…

Он достал лупу, вложил в руку Софье снимок и показал угол. Там действительно был знак. Очень мелкий, выцарапанный, как клеймо.

Макаров взглянул поверх плеча.

— Вы видели такое раньше?

— Нет, — ответил Желтов. — Но если бы я хотел пометить кадры как часть приватной коллекции — я сделал бы это так. Безопасно. Едва заметно. Почти по-геральдически.

Софья поднялась.

— Мы должны узнать, откуда эти снимки к вам попали. Кто мог принести их. Имя, место, любой след. Вы сказали — несколько месяцев назад?

— Я запишу всё, что смогу вспомнить, — кивнул Желтов. — Хотя уверен — человек был нанятый. Приносил материалы от чужого имени. Но… — он достал из ящика конверт, — вот этот был с тем же клеймом. Его не распечатали. Я не решился.

Макаров взял конверт, поднёс к свету.
Внутри — стеклянная пластина. Завёрнута в бумагу, но даже сквозь неё виднелся светлый силуэт. Макаров не вскрывал.

— Отнесу к экспертизе. Если это ещё один кадр — нам нужно увидеть его правильно.

Желтов кивнул.
— Но делайте копию сразу. И держите в отдельном месте.

Макаров глянул на Софью:

— Мы едем. В участке ждёт отец девочки, с которой всё началось. Тот, что пришёл вчера. Говорит, у него есть имя. Или — исповедь.

Софья застыла.
— Он был в монастыре?

— Да. И, похоже, не просто как прихожанин.