Имперский сыск. Отражения в чёрном стекле

Глава 7 — Резкость и зерно

На следующее утро Петербург встретил Софью низким небом цвета олова и сырым воздухом, от которого все мысли казались будто пропитанными влажной пеленой. Шум улиц раздражал, кареты ехали слишком громко, продавцы кричали слишком резко, а в голове гудело от бессонной ночи.

Она едва успела выпить чашку крепкого чая, когда в дверь постучали. Это была Марина — такая же бледная, как накануне, но теперь гораздо более решительная.

— Я нашла её, — прошептала она, входя. — Горничная. Лидия. Она работала у хозяина дома. Говорят, её выставили, когда она… отказалась участвовать. Она не всё видела, но слышала достаточно.
— Где она теперь?
— У тётки. В Коломне. Я достала адрес. Но если пойдёте к ней — только сейчас. Сегодня днём кто-то уже спрашивал о ней.

Софья не стала терять время. Макарова она не предупредила — не успела. Только передала запискуь.

Карета, дрожащая на булыжниках, везла её через серые дворы, мосты, мимо угрюмых зданий с выбеленными окнами. Коломна была ближе, чем казалась — но с каждым поворотом Софья чувствовала, как сжимается внутри что-то важное. В груди копилась тревога, липкая и упрямая, как сырость в петербургском воздухе.

Дом был неприметен: жёлтая штукатурка, ржавый звонок, узкий подъезд. На стук вышла женщина в платке.

— Вам кого?

— Лидию. Я от Марины. Я не причиню вреда, — быстро сказала Софья.

Женщина колебалась, потом открыла дверь.
— Поднимайтесь. Только не громко.

Лидия сидела на стуле у окна. Высокая, худая, с красными глазами. На ней было тёмное платье и старый шерстяной платок, натянутый на плечи. Она посмотрела на Софью — и по лицу пробежала тень страха.

— Вы от полиции?

— Нет. Но я знаю, что вы были там. И что вам пришлось уйти. Мне нужно понять, что происходит. Это важно. Очень важно.

Лидия сжала руки в кулаки.

— Они фотографируют девочек, — прошептала она. — Не сразу. Сначала красиво. Потом… иначе. Если кто-то отказывается — их запирают. Или выгоняют. Я слышала, как одна плакала в чердачной комнате. Я носила туда еду. Потом её не стало.

Софья кивнула, подавляя дрожь.

— Вы сможете рассказать это официально?

Лидия побледнела.

— Если я это скажу… они найдут меня. Как нашли ту, что пыталась сбежать. Она больше не ходит. Лежит. Молчит. Всегда молчит.

Пауза повисла в комнате, тяжёлая, как железо.

— Я скажу. Только запишите. Но моё имя… не надо. Умоляю.

Софья взяла из сумки блокнот и аккуратно достала карандаш.

— Расскажите всё. Я буду записывать дословно.

Софья бережно перевернула чистую страницу блокнота. Лидия поёрзала на стуле, опустила взгляд.

— Я слышала, как они говорили: «в чёрной комнате всё решается». Это у них вроде как… кодовое. Туда не все входили. Только те, кто… кто платит. Или те, кто снимает.

— Вы когда-нибудь там были? — мягко спросила Софья.

— Нет. Но я видела, как туда входили. Через заднюю лестницу. Там три двери подряд. Первая — склад, вторая — комната с тканями. А третья… закрыта. Всегда. Только у троих ключ был. Я знаю — потому что у старшего дворецкого был один, у самого хозяина — второй. А третий… третий был у седого.

Софья подняла голову.

— Седого? Опишите.

— Высокий. Худой. Глаза светлые, будто стеклянные. Волос седой, как мел. Всегда в чёрном, всегда с тростью. Не говорит много. Но все его боятся. Даже хозяин.

— Он фотограф?

— Да. Но странный. Он сам никогда не снимал при нас. Только приносил коробки. Металлические. А ещё — стеклянные пластины, аккуратно упакованные. Иногда приносил с собой мальчика… лет десяти, молчаливого. Говорили, сирота. Или ученик. Но он мне не нравился. Смотрел так, будто запоминал, как вы дышите.

Софья невольно сжала карандаш.

— Вы сказали про чердак. Что вы о нём знаете?

Лидия поёжилась.

— Там держали тех, кто «временные». Так они называли новых. Я поднималась туда по лестнице, когда меня отправляли за бельём. Один раз увидела, как в комнату заводили девочку — лет пятнадцати, может меньше. А вышел уже тот седой. Сказал, чтобы не совалась. Через день она исчезла.

Она затряслась, глядя в окно. Листья жёлтых тополей прилипали к стеклу.

— Я ничего не брала. Только ушла. И молчала. До сих пор.

Софья положила ладонь на блокнот.

— Вы сделали правильно. Всё, что вы сказали, очень важно. Я лично прослежу, чтобы вас никто не тронул.

Лидия попыталась улыбнуться, но губы дрожали.

— Если бы вы знали, сколько лиц я не помню. Но одно запомнилось.
Мужчина с перстнем. Золотой, с рубином. Он часто приходил ночью. Всегда с девочкой. Разной. Но никогда — дважды одной и той же.

Софья замерла. Это была новая деталь. Золотой перстень с рубином.

Она быстро сделала пометку. Это — нить.

— Всё остальное я записала. Завтра передам это доверенному человеку. Пока… оставайтесь здесь. Никому не открывайте.

Лидия кивнула, но взгляд у неё был пустой. Она уже мысленно жила в другом дне — там, где не будет ни памяти, ни страха.

Софья встала. У двери задержалась на секунду.

— Спасибо вам, Лидия. Вы — храбрее, чем думаете.

Когда она вышла на улицу, небо было всё того же свинцового цвета. Ветер стал колким.
Она шагала быстро, не оборачиваясь. Но ощущение, будто за её спиной кто-то наблюдает, не покидало до самой площади.

Уже на следующее утро Софья направилась к фотографу Желтову. Она провела ночь, перелистывая свои записи, раз за разом перечитывая рассказ Лидии — цепляясь за каждую фразу, словно за ступеньку в зыбкой лестнице правды. Было ясно: дальше без технической экспертизы снимков и стеклянных пластин — ни шагу. А значит, пора обратиться к тому, кто умеет видеть больше.

Желтов жил и работал неподалёку от Лиговской улицы, в помещении, больше похожем на лабораторию алхимика, чем на фотоателье. Его особым даром было то, что он мог заметить «излишнюю резкость» на снимке, разобрать фальшивое зерно, отделить свет от лжи — и Софья рассчитывала, что он увидит нечто, что поддастся анализу.