Имперский сыск. Отражения в чёрном стекле

Глава 9: «Свидание в стекле»

Петербург дышал осенним вечером — туманом и газом, застывшими в уличных фонарях, мягкими отблесками в витринах. На Малой Морской особняк Сомова выглядел как спящий зверь: окна в два света, позолоченные перила, стеклянный навес у парадного входа.

Софья стояла у экипажа, вглядываясь в здание. На фоне чёткой архитектуры и чистой улицы особняк казался почти респектабельным, если бы не было правды, скрытой за фасадом.

— Это не тот дом, где были ужины, — пробормотала она, больше себе, чем кому-то. — Там всё было… по-домашнему. Темно, плотно, как будто в клетке.

Макаров кивнул.
— Думаешь, всё крутится в одном особняке? Нет. У них сеть. Здания, люди, ключи. Одни снимают. Другие смотрят. А третьи — прикрывают.
Он бросил взгляд на дверь, охраняемую слугой в серой перчатке.
— Дом Сомова — это фасад. Витрина. А настоящее — за его зеркалами.

Софья слегка кивнула, сжав в кармане корсета маленький металлический свисток.
— Значит, войду и посмотрю на витрину. А заодно — что за ней.

Софья вошла в вестибюль, где пахло лаком и пудрой. На мраморном полу — ковёр с монограммой «ФК», в углу — ширма и антикварная вешалка. Дежурный лакей глянул на неё равнодушно и махнул рукой:

— Вверх, по лестнице. Комната для моделей — вторая справа.

Она кивнула и пошла, как будто бы давно знала дорогу. Дыхание перехватывало — не от страха, а от сдержанного напряжения. На втором этаже было тихо. Коридор освещался только лампами у стен, двери с номерами — плотные, лакированные. Из-за одной доносился смех. Из другой — щёлкнул затвор фотоаппарата.

Комната, куда её направили, оказалась узкой и холодной. У стены — складной ширмы, напротив — зеркало с лампочками, как в театре. За столом сидела молодая девушка с тетрадью.

— Имя? — спросила она, не поднимая глаз.

— Лидия.

— Фамилия?

— Без фамилии. Мне сказали — здесь не спрашивают фамилий.

Девушка слегка улыбнулась и кивнула.

— Правильно. Раздевайтесь, халат в шкафу. Показ начнётся через десять минут.

Софья прошла за ширму и медленно сняла плащ. Под ним — простое платье без корсета, лёгкое, чтобы не мешать движениям. Она достала из подола тщательно спрятанный футляр с фальшивым гримом: тени, тон, пудра — и шрам, вырезанный из латекса. Быстро приклеила его на висок.

Преображение было завершено. Она больше не была Софьей Волконской — она стала «Лидией», девушкой с уличного перекрёстка.

В этот момент в зале, за двойной дверью, поднялся приглушённый гул.

Тем временем — за кулисами

Макаров стоял в тени за бархатной портьерой. Отсюда он видел почти всё: полукруглый зал с мягкими креслами, рояль в углу, и белый экран, на который проектировалось изображение с «магического фонаря». Оператор — невысокий седой человек в чёрной рубашке — готовился к показу. По залу проходили молодые люди в фраках, предлагая шампанское.

— Никого не узнаёте? — тихо спросил урядник Карпов, стоявший рядом.

Макаров мотнул подбородком в сторону первого ряда.

— Там, слева, вторая от края — жена адвоката Субботина. А по центру — старший сын купца Каширина. Вот тебе и клуб по интересам…

Карпов хмыкнул:

— Знатные любители искусства.

Макаров посмотрел на карманные часы.
Показ должен был начаться с минуты на минуту.

— Где она?..

Когда дверь распахнулась, свет в зале погас. Ослепительный луч фонаря выхватил из темноты круг на экране — белый, как мраморная плита.

— Дамы и господа, — прозвучал бархатный голос за кулисами, — сегодня в программе — «Свет и тень. Женские образы Петербурга». Всё подлинно. Никаких ретушей. Только живая оптика и живая форма.

Кто-то в зале захлопал. Раздался женский смех, излишне высокий, неестественный. На экране появилось первое изображение — силуэт девушки, тонкий, почти прозрачный. За ним — ещё один. И ещё. Лица были размыты, освещены сбоку, почти абстрактные. Но тела — реальные. И слишком юные.

— Третий образ — наш новый экспонат, — продолжил голос. — Позвольте представить: Лидия. Только что прибыла в наш город. И, смеем надеяться, задержится надолго.

И свет выхватил её — стоящую посреди сцены, на фоне чёрного занавеса.

Софья подняла глаза. Её охватило странное ощущение: как будто не она стояла на подиуме, а кто-то чужой, неизвестный. Как будто тело стало маской. Все взгляды — пронзительные, оценивающие, — вонзались в кожу, вгрызались в душу.

Она сделала шаг вперёд — медленно, без дрожи. Под ногами — гладкая сцена. Где-то сбоку вспыхнула магниевая лампа — снимок.

Из зала послышался одобрительный гул.

Софья наклонила голову, как будто подчиняясь, и в тот же миг в зале возник лёгкий шорох: входная дверь скрипнула. Кто-то вошёл. Мужчина. Его силуэт — высокий, сухой, с тростью. Свет на лице был тусклым, но Софья узнала седину.

Седой фотограф.

Она замерла.

Он смотрел не на неё. Он смотрел в неё. Как будто узнавал. Как будто что-то вспоминал.

Позади зашипел газ, магний снова вспыхнул — и в голове у Софьи пронеслось: ещё несколько минут — и она уйдёт. Надо только держаться. Не спугнуть. Не дрогнуть.

А в тени, за сценой, Степан Васильевич стиснул перила балкона так, что побелели костяшки пальцев.

Свет снова погас. На секунду — тишина, будто сама сцена замерла. Потом — тонкий щелчок, и на экран вывели новую проекцию: крупный портрет. Это была она. Софья. Только снята тайно — под углом, через стекло. Фон — улица, фонарь, дождь.

Снимок был сделан раньше.

Софья ощутила, как на спине выступает холод. Пальцы сжались — но выражение лица осталось прежним, чуть отстранённым. Она понимала: её знали. Её ждали.

Из темноты раздался сухой голос седого:

— Этот взгляд нельзя подделать. Чистая правда. Даже если сама модель об этом ещё не догадывается.