Имперский сыск. Отражения в чёрном стекле

Глава 11 — Отражения

Комната в доме на Литейном была затянута запахом гари и старых химикатов. На столе, накрытом брезентом, лежали уцелевшие после пожара стеклянные фотопластинки. Некоторые — треснутые по углам, с обожжёнными кромками, другие — покрытые копотью. Их спас из огня урядник Карпов, действовавший почти вслепую, когда дым уже стлался по полу, а крыша скрипела над головой.

Теперь снимки разбирали втроём: Софья Петровна, Степан Васильевич Макаров и Алексей Иванович Желтов, бывший химик, ныне — внештатный эксперт сыскной полиции. Всклокоченный, с замаранными пальцами, он аккуратно держал пластину за края и щурился, рассматривая её сквозь увеличительное стекло.

— Здесь девочка. Не старше пятнадцати, — сказал он глухо. — Видите? Тень от решётки на щеке. Это чердак или кладовка. И подпись: «Veritas». Такая же, как на двух других.

Софья кивнула. Имя повторялось: то латинскими буквами, то выведено от руки на оборотах — углём или графитом. Была ещё одна: на стекле с чуть наклонённым силуэтом девушки в белом. Фигура казалась случайной, как будто кадр снят между позами, но именно этот снимок вызывал у Софьи мурашки.

— Здесь нет эстетики, — сказала она тихо. — Здесь… документ. Охота, слежка… фиксация момента, который сам по себе не должен был существовать.

Желтов осторожно положил пластину в деревянный держатель.

— Почерк один. Освещение, угол, формат. Камера — старая, с индивидуальной оптикой. Такую не купишь в лавке. Либо самодельная, либо переработанный зарубежный аппарат. — Он помолчал и добавил: — И с намерением. Он не просто снимает. Он собирает. Как коллекционер.

Макаров стоял у окна, скрестив руки. С улицы доносились стук копыт, лай собак и влажное шуршание шинкарей, разносивших воду по домам. Петербург жил своей обычной жизнью, в то время как в этом доме они открывали дверь в ту часть города, о которой молчали даже стены.

— Мы знаем, где снимали. И видели, что именно, — сказал он. — Но кто за этим стоит?

Софья медленно встала. В руке — маленький блокнот с пометками. Она перечитывала их раз за разом: подписи, места, намёки. На всех нитях маячило одно имя — вымышленное, но повторяющееся: Veritas. Правда. Но чья?

— Я вернусь туда, — сказала она, глядя вглубь комнаты. — Не как наблюдатель. Не как приглашённая. Я пойду как одна из них.

Желтов вздрогнул:

— Вы в своём уме, барышня? Простите, но там…

— Там я уже была, — перебила она. — Тогда — как Софья Волконская, в сопровождении. Теперь я войду иначе. Как «новенькая». Без имени, без статуса. Чтобы стать той, на кого они смотрят, не подозревая, что она смотрит в ответ.

Макаров резко обернулся:

— Это слишком опасно. Вас могут…

— Я знаю, — перебила она вновь. — Но другого пути нет. Те, кто там сидят, не открываются полиции, не оставляют документов. Только в самой системе можно понять, где её швы.

Он подошёл ближе. Взгляд твёрдый, жёсткий.

— Я не позволю вам идти туда одной.

— Вы и не пойдёте. Вы будете рядом. Вы и Карпов. Но снаружи. Я справлюсь. Меня обучали видеть детали. Я разберусь, кто там кто. — Она вздохнула. — Я не прошу героизма. Я прошу возможности.

Желтов встал. Его пальцы дрожали, но голос был спокоен:

— Если решитесь — я подготовлю для вас внешность. Лёгкий грим, смена причёски. Ни одна фотография Волконской не должна быть похожа на ту девушку, которую они примут.

Макаров всё ещё смотрел на неё. Тяжело, молча. Наконец он кивнул:

— Хорошо. Но малейший сигнал — и мы входим.

— Условимся. Если выпадет колокольчик или скажу «мне холодно» — вы начинаете операцию. Это будет сигнал.

За окном ветер гнал жёлтые листья по мостовой. Петербург осенью был особенно честен — без прикрас, без излишней красоты. Таким он нравился Софье.

— Тогда я начну завтра, — тихо сказала она. — Хочу увидеть их лица. Тех, кто называют себя художниками, а по факту — охотники на чужие судьбы.

И в тот момент ей показалось, что чёрные стеклянные пластины на столе не просто отражают чьи-то лица. Они смотрят в ответ.