Имя, которое я тебе прошептал

Глава 1. Весна приходит дважды

Касуми вышла из дома ровно в семь двадцать три. Это было достаточно рано, чтобы успеть на поезд, но достаточно поздно, чтобы застать утренний свет в его самом нежном проявлении.

Апрельское солнце поднялось над холмами на востоке, в районе храма Кэнтё-дзи. Его лучи пробивались сквозь цветущие деревья под таким углом, что весь город казался подсвеченным изнутри, как бумажный фонарик. Свет был густым, тягучим, золотисто-розовым. Он тёк между ветвями сакуры, стекал по старым каменным стенам, скапливался в лужах вчерашнего дождя.

Девушка зашагала по улице Вакамия-одзи, которая вела от станции через весь город к святилищу Цуругаока Хатимангу, дыша полной грудью. Воздух был влажным после ночного тумана, который все ещё висел полупрозрачной вуалью между узкими улочками, смягчая контуры и делая дома вдали похожими на акварельные мазки.

Именно здесь сакура казалась особенной, не такой как в Токио или Йокогаме. Эти деревья были высажены столетия назад, когда Камакура была столицей сёгуната, а самураи ходили по этим дорогам в своих церемониальных одеждах. Стволы были толстыми, покрытыми мхом у основания, а кора – черная в тени и серебристая там, где её поверхности касался свет. Ветви смыкались над дорогой на высоте нескольких метров, образуя свод из миллиона лепестков. Каждое дерево цвело так густо, что между цветами не было видно неба.

Под ногами асфальт был усыпан опавшими лепестками, хотя цветение сакуры началось только вчера. Они лежали плотным ковром розово-белой мозайки на сером фоне. Каждый шаг производил тихий шорох, подобно шелесту бумаги, а некоторые лепестки прилипали к подошвам.

Улица вывела Касуми к заливу Сэгами. Вода в ней текла медленно, лениво, отражая бледно-голубое небо с прожилками белых облаков. Лепестки падали на поверхность прозрачной глади, проплывая дальше и покачиваясь на невидимых течениях, как маленькие розовые кораблики.

Откуда-то донёсся звук колокола, прокатившегося над городом. Храм Кэнтё-дзи объявлял начало утренней службы, и именно в этот момент началась настоящая магия. Лепестки сорвались с ветвей резким порывом ветра. Они поднялись в воздух, кружаясь и образуя вихри.

Касуми подняла руку, поймав один из лепестков. Он был идеально розовым и влажным от утренней росы. Девушка посмотрела на него, обводя взглядом сеть капилляров, крошечные зазубрины по краям и едва заметный белый градиент.

Посмотрев туда, где находился храм, Касуми помолилась, прежде чем разжала пальцы и пошла дальше. Лепесток улетел, подхваченный ещё одним порывом.

Показалась железнодорожная станция Энодэн. Два вагона, выкрашенных в зелёный цвет, с закруглёнными углами и большими окнами казался игрушечным по сравнению с обычными японскими поездами. Он двигался медленно, почти неслышно, проходя совсем близко с Касуми, прежде чем скрылся за следующим поворотом.

Девушка перешла пути, стараясь не оступиться. Она пыталась сосредоточится на дороге, но в голову то и дело лезли мысли.

«Моно-но аварэ»[1].

Ханами – не праздник расцвета, а торжественное признание конца, облачённое в невероятную красоту. Так и новый учебный год ворвался в тишину кварталов звоном велосипедных цепей, шорохом свежих учебников и тем особенным, едва уловимым запахом новой формы, но вскоре и он подойдёт к концу. А Касуми оставалось лишь попытаться этим насладится.

«Последний учебный год».

За своими мыслями Касуми не заметила, как подошла к школе.

У парадных ворот асфальт скрылся под слоем лепестков, которые школьники лениво пинали носками своих отполированных лоферов.

Девушка шла, глядя строго перед собой. Походка была безупречной: размеренные шаги, прямая спина, подбородок поднят. Ветер колыхнул её тёмно-каштановые волосы, и один лепесток сакуры опустился прямо на плечо синего пиджака. Касуми не шелохнулась, не стряхнула его и тем более не улыбнулась подарку природы, лишь слегка повела плечом, словно ощущая тяжесть лепестка.

— Смотри, — шепнула одна из первокурсниц, прижимая к груди сумку. — Это она. Та самая... Туманная Дева.

— Говорят, она даже учителям отвечает только по существу, — отозвался другой голос. — Мой брат учился с ней в прошлом году. Он сказал, что ни разу не видел, чтобы Киришима-сан смеялась.

Касуми слышала каждый шепот, каждое придыхание, долетавшие до неё сквозь прозрачный весенний воздух. Женское лицо оставалось непроницаемым, как фарфоровая маска, и девушка лишь чуть сильнее сжала пальцами лямку сумки, так, что костяшки пальцев побелели.

Внутри школы атмосфера менялась. Запахло сандалом от палочек, которые жгли в учительской, и тем специфическим «школьным» озоном, который бывает только в старых, уважаемых заведениях, а звук увабаки[2] по линолеуму создавал монотонный ритм.

Касуми остановилась у своего шкафчика. Один взгляд в сторону, и компания шумных парней, преграждавших путь к ряду шкафчиков, мгновенно расступилась. Они не просто отошли, а замолчали синхронно, оставив недосказанность повиснув в воздухе. Девушка чувствовала их взгляды на своей спине, ощущая, как сотни крошечных игл, впивающихся в кожу.