Имя моему страху

Глава 7

Тёма нашёл дорогу домой почти на рассвете, бредя вдоль реки, пока не упёрся в знакомый мост. Дом стоял тёмный и тихий. Он, как вор, пролез в свою комнату, скинул грязную, мокрую от пота одежду и рухнул на кровать. Спать он не мог. Перед глазами стояло то чёрное зеркало омута и две точки в темноте — отражение луны в воде и невидные, но ощущаемые глаза старика.

Его разбудили не звуки, а ощущение тяжёлого, недовольного взгляда. Тёма открыл глаза. На лестнице в его комнату на чердаке, облокотившись локтями на края в люке, стоял дед Митя. Хмурый и недовольный.

— Вставай, — сказал дед коротко и без выражения. — Умывайся. И выходи во двор.

Сердце Тёмы тихо екнуло и ушло в пятки. Всё кончено. Борисыч пришёл с жалобой. Сейчас будет позор, крик, может, даже к отцу назад отправят. Он умывался ледяной водой из ковшика, стараясь оттянуть момент.

Во дворе, у поленницы, перед дедом Митей на корточках сидели Генка и Санёк. Лица у них были бурые, потрёпанные. Генка пожимал плечом, на котором расплывалось синее пятно. Санёк, опустив голову, ковырял палкой землю.

— Встали, — сказал дед Митя. Трое мальчишек выстроились перед ним, как на линейке. — Ночная охота удалась?

Молчание. Тёма чувствовал, как горит лицо.

— Борисыч ко мне на рассвете приходил, — продолжал дед, и его спокойный голос был страшнее крика. — Сказал, троих видел. Двое огородами ушли. А третий — лисой в лес подался.

Все посмотрели на Тёму. В глазах Генки плескалась злость и обида. Мол, из-за тебя попались.

— Я… — начал Тёма, но слова застряли в горле.

— Я тебя не спрашивал, — оборвал его дед. — Спрашиваю я у этих двух «атаманов». Ваша затея? Ваша дурость? Тащить городского, не знающего ни мест, ни порядков, на ночную кражу?

— Мы не красть… — попытался буркнуть Генка.

— А яблоки с дерева Борисыча сами в ваши пакеты прыгали? — голос деда загремел, и все трое вздрогнули. — Ты, Геннадий, отца своего работающего знаешь? Он в городе на вахте горбатится, чтобы вы тут не голодали, а ты хулиганить? И тебя, Александр, я за умного считал. А выходит — ошибся.

Он помолчал, а пацаны сидели с алеющими от стыда щеками, втянув головы в плечи.

— Труд, говорят, облагораживает, от этого и пойдём. Занятие для вас уже нашлось. Сегодня же после обеда идёте к Борисычу. Извинитесь. И будете у него в огороде помогать, забор править, что скажет. Понятно?

Генка и Санёк мотнули печально головами. В деревне деда Митю уважали, за советом к нему ходили, его ослушаться – себе дороже.

— А ты, — дед обернулся к Тёме. В его глазах читалось не столько разочарование, сколько усталое понимание. — Ты у меня на побегушках. Печку чистить, воду таскать, огород полоть. И ни шагу со двора без спроса.

Генка с Саньком, бросив на Тёму последние колючие взгляды, пошли к калитке. Санёк шёл, хромая. Дед Митя вздохнул и потер переносицу.

— Иди завтракать. Бабушка ждёт.

За столом царило гнетущее молчание. Ба ставила перед ним тарелку с омлетом, но в её обычно добрых глазах светилась печаль. Она ничего не сказала. Это было хуже любой ругани.

Тёма ковырял вилкой еду, чувствуя, как комок стыда и обиды растёт у него внутри. Он был виноват, да. Но он же не один! Его втянули! А теперь он и перед пацанами опозорен, и здесь — как преступник. И этот старик с того берега… он всё видел.

После завтрака началась настоящая каторга для неподготовленного городского мальчишки. Дед заставил его выгребать золу из печи. Мелкая, едкая пыль забивалась в нос, въедалась в потную кожу. Потом — таскать воду вёдрами для полива. Ладони горели огнём, плечи и спина болели. Каждый раз, проходя мимо калитки, Тёма смотрел на дорогу. Никого. Его выкинули из компании. Для друзей он был слабаком и стукачом, хотя не сказал ни слова.

К вечеру, когда Тёма, весь пропахший дымом и землёй, с мозолями на ладонях, слонялся по двору в ожидании новой команды, к забору осторожно подошёл Витька-очкарик.

— Тёма, — прошипел он.

Тёма насторожился. Что ещё?

— Генка передаёт, — Витька оглянулся, — что ты… того. Короче, свободен. Ты им больше не друг. И чтобы ты к мосту не приходил. А то… сам понимаешь.

— Я ничего не говорил деду! — вырвалось у Тёмы шёпотом.

— Неважно, — пожал плечами Витька. — Ты сдрейфил и свалил. Из-за тебя их Полкан чуть не порвал. Генка врать не станет. — И, отряхнувшись, он быстро зашаркал прочь.

Тёма остался стоять посреди двора, сжимая кулаки. Внутри всё закипало. Злость. Несправедливая, удушающая. Он злился на Генку, на деда, на Борисыча, на Полкана, на отца, который отправил его сюда, на маму, которая… которая умерла и оставила его одного в этом мире, где все либо бросают, либо наказывают.

Вечером он снова лег рано, сославшись на усталость. Ба украдкой погладила его по плечу, и этот жест чуть не размягчил камень в его груди, но нет — он был твёрд и тяжёл. Пацаны не плачут.

Ночь не заставила себя ждать. Он не сразу понял, что спит. Он стоял в своей комнатке под крышей и смотрел на люк в полу. Он был приоткрыт. Из чёрной щели показалась знакомая, костлявая, чёрная рука. Но на этот раз что-то было не так. Рука двигалась вяло, будто устало. А когда из темноты выползла голова монстра, Тёма увидел — его светящиеся глаза были потухшими, словно покрытыми пеплом. Монстр надвигался на него и мальчишка забился в угол возле кровати, скуля от безысходности. А черное злобное существо обхватило его уродливыми руками и стало потихоньку сжимать, не давая дышать.