Имя моему страху

Глава 8

Дни потекли однообразной, тягучей чередой. Дед Митя держал слово: Тёма был постоянно занят делом, он стал напоминать себе какого-то подсобного рабочего. Он подметал двор, полол бесконечные грядки лука и моркови, таскал дрова, поливал огород. Работа была физической, тяжёлой, и в ней был свой, горький плюс — к вечеру он валился с ног от усталости, и сон наступал быстро, без лишних раздумий.

Кошмар, однако, не отступал. Монстр теперь появлялся не каждый раз, но когда приходил, то либо уже держал в своей мертвой хватке, не давая дышать, либо преграждал путь из комнаты, где становилось все темнее, темнее и темнее, и шептал свое неизменное «попался».

Ба иногда пыталась как-то разрядить обстановку. Подкармливала Тёму между приёмами пищи тайком испечёнными оладьями с мёдом, рассказывала истории из его детства, когда он приезжал сюда маленьким. Но между ними встала невидимая стена — стена его вины и её молчаливого разочарования.

Однажды, когда дед ушёл на сенокос, Тёма, поливая огурцы, увидел, как по дороге мимо дома бредут Генка и Санёк. Они возвращались от Борисыча, грязные, усталые. Увидев его, они не стали плевать в его сторону или кричать оскорбления. Они просто… сделали вид, что его не заметили. Прошли, уткнувшись взглядами в землю. Это был окончательный приговор. Он стал пустым местом.

Именно в этот день вечером, когда Ба завела разговор о том, что скоро поспеет черника и надо бы сходить в лес, Тёма не выдержал.

— Я один схожу, — резко сказал он. — За ягодами. Надо же как-то… исправляться.

Ба и дед переглянулись. Дед Митей хмыкнул.

— Одному нельзя. Лес — не огород. Свернёшь с тропы — не выберешься. Сходи с Ба.

— Я не маленький! — вспыхнул Тёма, и в его голосе прорвалась вся накопленная злость и беспомощность. — Я могу! Я карту в телефоне посмотрю! — машинально тут же соврал, потому что связи в лесу не было никакой.

Наступила пауза.

— Ладно, — неожиданно согласился дед. Его взгляд был тяжёлым и изучающим. — Сходи. Только по старой дороге. Она прямо от околицы идёт. Там по бокам черничник. Далеко не углубляйся. К обеду будь дома. И… смотри под ноги.

Последние слова прозвучали как-то многозначительно, но Тёма уже радовался предстоящей свободе. Хоть на полдня, но он вырвется из этого обволакивающего, надзирательного, давящего плена.

На следующее утро он взял у Ба корзинку, бутылку воды и, чувствуя наконец-то себя свободным и независимым, зашагал по направлению к лесу. Старая дорога представляла собой две глубокие колеи, заросшие по краям высокой травой. Лес стеной стоял по бокам — тёмный, прохладный, пахнущий прелой листвой и смолой.

Тёма скоро нашёл черничник. Ягоды были мелкие, но сладкие. Он собирал их механически, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Здесь его никто не осуждал. Здесь не было деда Мити с его суровым взглядом, не было насмешек Генки. Здесь был только он, лес и… его мысли. Они, как назойливые мухи, сразу налетели на него.

Он думал о матери. Раньше он думал о ней с болью, потом — с тупой, застарелой обидой. А сейчас… сейчас он не мог вспомнить её лицо. Точнее, он помнил фотографии. Но не живое лицо, не выражение глаз, не звук смеха. Это прозрение было таким страшным, что он выпрямился, задохнувшись. Он терял её по-настоящему. Оставался только запах от шарфика, и тот выветривался. А ещё оставался монстр. Который, казалось, помнил о ней больше, чем он сам.

От этих мыслей стало не по себе. Лес, который минуту назад казался убежищем, вдруг стал враждебным. Каждая тень словно косилась. Шорох в кустах заставлял вздрагивать. Тёма решил, что собрал достаточно, и повернул назад.

И тут он понял, что не уверен в пути. Дорога раздваивалась. Одна колея уходила вправо, под уклон, другая — влево, в чащу. Он стоял, вертя головой. Казалось, он пришёл по правой. Но так ли это? Так, надо собраться и сделать выбор.

Он выбрал правую. Дорога шла под горку, становилась всё уже, пока не упёрлась в огромную, давно сгоревшую сосну-великана, преграждавшую путь. Тупик. Паника, знакомая, липкая, подступила к горлу. Он развернулся и почти побежал назад, к развилке.

На развилке он остановился, пытаясь унять дрожь в коленях. Солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны. Пора было быть дома. Его ждали. А он опять не справился. Снова будут ругать. Этой мысли было достаточно, чтобы разум затуманился. Он рванул наугад — по левой колее.

Она вилась между деревьями, петляла, и Тёма скоро понял, что это не та дорога. Воздух стал влажнее, пахнуть сыростью и водой. И сквозь деревья он увидел вспышку — отражение солнца на чём-то гладком. Речка. Он вышел к реке, но в совершенно незнакомом месте. Берег был пологий, каменистый. А прямо напротив, на том берегу, стояла лодка. Старая, зелёная, вытащенная на песок. И возле неё, сгорбившись над костерком, над которым висел потемневший котелок, сидел тот самый старик.

Тёма замер, словно заворожённый. Бежать? Но куда? Он заблудился. А этот старик… он явно знал дорогу. Он жил здесь.

Старик, не оборачиваясь, помахал рукой, будто отгоняя мошку. Или будто звал.

— Стоишь как пень, — донёсся через воду хриплый, но совершенно обыденный голос. — Переходи, коли боишься. Брод здесь. Камни видны.

Тёма посмотрел на воду. Действительно, чуть ниже по течению из воды торчали плоские камни, образуя ненадёжную, но явную переправу на другой берег. Он колебался секунду, потом, стиснув зубы, ступил на первый камень. Вода тут же накинулась веселыми струйками, пытаясь проникнуть к ногам сквозь кроссовки. Он перебрался, прыгая с камня на камень, и вылез на противоположный берег, чувствуя себя нелепо и беспомощно.