Имя моему страху

Глава 9

Дорога домой заняла у Тёмы несколько минут, но внутри него бушевал целый мир. Слова старика звенели в голове, как колокольчики, заглушая привычный шум страха и стыда. «Ты его сам лепил». «Хозяин — ты». Он повторял это про себя, как заклинание, и от этих слов по спине бежали мурашки — не от страха, а от странного, щекочущего волнения.

Ба встретила его на крыльце, и тревога на её лице сменилась облегчением, а потом лёгким укором.
— Темочка, где ты пропадал? Обедать пора!
— Заблудился, — честно сказал Тёма, и это была правда. — Потом… дорогу нашёл.

Он не стал говорить про старика. Это было его тайной. Он протянул корзинку. Ба заглянула внутрь, сморщила нос.
— Ещё не спелая, ягода-то. Ну ничего, на компот сойдёт. Иди мойся, суп на столе.

Дед Митя вошёл в дом, сбрасывая рабочие рукавицы. Его взгляд скользнул по Тёме, задержался на его лице — задумчивом, а не виновато-испуганном, как обычно.
— Нашёлся, значит, — констатировал он. — Лес — не городской парк. Слуха и внимания требует.
— Я понял, — тихо, но твёрдо ответил Тёма.
Дед кивнул, больше ничего не сказав. И в этом молчаливом кивке было больше одобрения, чем в любых словах.

Обед прошёл почти мирно. Тёма ел, не ощущая привычного кома в горле. Внутри него шла работа. Он пытался представить своего монстра не как чудище, а как… что? Сгусток? Тень? Боль? Ему не хватало слов. Монстр не просто был его страхом. Он стал хранителем и накопителем его боли.

После обеда Тёма, к удивлению Ба, сам вызвался помочь с посудой. Пока он вытирал тарелки, он спросил, стараясь, чтобы голос звучал небрежно:
— Ба, а тот старик, который у омута живёт… Он кто?
Ба замерла с полотенцем в руках. Лицо её стало серьёзным.
— Дед Ведун? Зачем тебе, внучок?
— Так… видел его. Когда заблудился. Он дорогу показал.
Ба вздохнула, положила тарелку в шкаф.
— Странный он человек. Всегда один. Говорят… — она понизила голос, хотя в доме кроме них никого не было, — говорят, он с лесом разговаривает, с травами знается. Лечит, бывало, кого. Но он колдун и сглазить может. Ребятишек наших всегда от него гоняли. Лучше к нему не ходи, Темочка. Неизвестно, что на ум взбредёт такому одинокому.

«Он не сглазил меня, — подумал Тёма. — Он первый за всё это время действительно меня услышал». Но вслух он лишь кивнул:
— Понял, Ба.

Вечером, лёжа в кровати, он не боялся засыпать. Впервые за долгое время. Он ждал. Он готовился. Он повторял в уме, как мантру: «Ты — моя боль. Ты — мой страх. Я тебя создал. Я тебе хозяин».

Сон накатил, как чёрная, тёплая волна.

И он очутился там. В своей комнатке под крышей. Люк в полу был открыт настежь, и из чёрного квадрата лился не свет, а густая, сизая мгла. Монстр сидел на полу, спиной к нему. Он был меньше, чем обычно, словно съёжившийся. В костлявых лапах он что-то держал, поглаживая острыми когтями. Тёма сделал шаг вперёд. Сердце колотилось, но это был не прежний липкий ужас. Это было напряжение перед прыжком.

— Эй, — сказал Тёма, и голос его во сне прозвучал громче и увереннее, чем наяву.

Монстр медленно обернулся. Его глаза-угольки мерцали тускло. В лапах он держал мамин шарфик, который светлым весенним пятном контрастировал с его чернотой и уродством.

Тёма вдохнул полной грудью.
— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты — моё одиночество. Ты — моя злость на всех. Ты — моя тоска по маме.

Монстр тихо цыркнул, словно подтверждая. И в этом звуке не было угрозы. Была… печаль.

— Но ты — не она, — твёрдо продолжил Тёма, чувствуя, как из глубины его поднимаются давно забытые, настоящие слезы. — Мама была доброй. Она меня любила. А ты… ты просто боль. И ты принадлежишь мне.

Он протянул руку. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы… принять.
— Отдай, — прошептал он. — Отдай мне это. Это моё.

Монстр замер. Казалось, сама тьма вокруг них затаила дыхание. Потом он медленно, будто нехотя, протянул лапу с шарфиком. А затем злобно зашипел и прижал шарфик к себе. Тема сглотнул подступивший к горлу комок.

- Это мое. Это – память о маме. Моя память и боль. Как и ты. Отдай.

Монстр скрючился, корчась, сопротивляясь. Но затем снова протянул лапу с шарфиком. Тема осторожно, сдерживая слезу, вытащил из когтей тонкую ткань, пахнущую мамиными духами.

Сам монстр стал таять, как чёрный воск, уменьшаясь, теряя форму. Исчезая не в щель люка, а прямо в полу, вбираясь обратно в тени, из которых пришёл.

Но исчез он не до конца. На том месте, где он сидел, остался небольшой, тёмный комочек. Что-то вроде смятого клубка чёрных ниток. Но от него не веяло ужасом. От него веяло тихой, усталой грустью, с которой можно было жить.

Тёма проснулся. На щеках были влажные полосы. В груди — не разрывающая пустота, а ноющая, знакомая тяжесть. Как после долгого плача. Он сел на кровати и посмотрел на люк. Он был закрыт. И Тёма знал, что, если сейчас откроет его, там будет только лестница вниз в дом.

Он не победил. Он договорился. Впервые за много лет он уснул и проснулся, не чувствуя себя загнанным зверьком. Он чувствовал себя… хозяином. Пусть пока ещё неуверенным, пусть напуганным, но — хозяином своей боли. С этими мыслями он снова задремал, но уже без снов.

Утром он встал позже обычного. Вышел во двор. Дед Митя уже точил косу.
— Соня, — бросил он, но в голосе не было привычной сухости. — Бери грабли, пойдём сено ворошить.