Имя моему страху

Глава 10

Работа на сенокосе показалась Теме непосильной и нескончаемой каторгой. Не потому, что нужно было «отрабатывать вину», дело было в другом. Солнце палило нещадно, пыль от сухой травы щекотала ноздри, а спина и руки через час ныли от непривычных движений. Но Тёма работал молча, стараясь попасть в ритм деда Мити. Тот косил широкими, размашистыми движениями, а Тёма шёл следом, сгребая скошенное в рыхлые, пахучие копны. Это занятие было монотонным, почти гипнотическим. И в этом ритме не оставалось места для панических мыслей. Было только тело, солнце, звонкая трескотня кузнечиков и запах сена — сладковатый, пряный, летний.

Дед вдруг остановился, вытер лоб тыльной стороной руки и посмотрел на Тёму.
— Не плошай, — сказал он. Не как упрёк, а как констатацию. — Руки постепенно попривыкнут.
— Стараюсь, — отозвался Тёма.
— Это видно, — кивнул дед. И после паузы добавил: — Заблудился вчера — нашёл дорогу. Запутался в жизни — тоже найдёшь. Только спешить не надо. И слушать надо тех, кто дороги знает.

Тёма поднял глаза. Дед смотрел куда-то вдаль, на край леса. И Тёме вдруг показалось, что речь не только о лесных тропинках. Что этот суровый, молчаливый человек знает гораздо больше, чем показывает. Может, даже догадывается про его встречу у омута.

— Я… кажется, начинаю понимать, — осторожно сказал Тёма.
— Это главное, — отозвался дед и снова взялся за косу. — Понимать. Остальное приложится.

Вечером, после бани, которую истопил сам Тёма (под чётким руководством деда), он чувствовал себя другим человеком. Не городским недотёпой, а тем, кто может работать наравне с дедом и справляться с порученным делом. Усталость была приятной, физической, а не нервной. За ужином Ба с удивлением наблюдала, как он уплетает за обе щеки картошку с грибами и просит добавки.

— Работа-то аппетит улучшает, — заметила она, одобрительно кивая гловой, и в глазах у неё снова засветилась привычная нежность, без тени былой тревоги.

А после ужина Тёма сделал то, на что не решался с первого дня. Он взял с полки потрёпанный фотоальбом, который всегда лежал на виду, и принёс его на крыльцо, где Ба чистила кастрюлю после того, как покормила кур.
— Ба, а покажешь? — спросил он, указывая на альбом.
Ба вытерла руки, села рядом и открыла тяжёлую картонную обложку. Там, под прозрачной плёнкой, были не его детские фотографии, а старые, чёрно-белые снимки. Молодой, улыбающийся дед Митя. Ба, тонкая, как былинка, с двумя длинными косами. И… мама. Девочка-подросток в платье в горошек, смеющаяся на фоне этой же самой речки. Другая — уже почти взрослая, с книгой на коленях на этом самом крыльце.
— Какая она была? — тихо спросил Тёма, водя пальцем по плёнке над её лицом.
Ба вздохнула, но этот вздох был уже не скорбным, а тёплым, с легкой печалью.
— Живая. Очень живая. Солнечная. И добрая. И упрямая, ой, какая упрямая! Как и ты. Любила лес, книжки. И отца своего, деда Митю, до беспамятства. Он её на руках носил. — Ба на секунду замолчала, глотая комок в горле. — И тебя, внучок, она так же любила. Сильнее жизни. Это знай.

Тёма смотрел на фотографии, и впервые за долгое время образ не ускользал. Он наполнялся деталями: вот её смех, который, кажется, он слышал. Вот её упрямый взгляд, который он, наверное, унаследовал. Боль не ушла. Но теперь она была не пустой, а наполненной. Как сосуд. В нём было не страшное ничто, а память о чём-то настоящем и хорошем.

На следующее утро дед отпустил его «погулять до обеда, проветриться». Тёма вышел за калитку и, не раздумывая, пошёл к речке. Но не к мосту, где тусовалась компания Генки. Он пошёл вниз по течению, к тому месту, где был брод и лодка.

Лодка была на месте. Старик сидел на берегу и чистил небольших рыбешек..
— Пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Ну что, он приходил? Ты пробовал?
Тёма нерешительно подошёл ближе.
— Вроде… да. Он теперь не такой. Не страшный.
— Потому что ты перестал его боятся. Страх — это пища для таких тварей. Лишил пищи — он и сдулся. Как пузырь.
— Он не сдулся. Он… превратился. В комочек. — Тёма сел на песок рядом. — Спасибо.
— Не мне спасибо, — отмахнулся старик, ловко вспарывая брюхо рыбе. — Сам справился. Я только слово сказал. А услышать его и сделать — это твоя работа.
— А что теперь делать с этим… комочком?
— Жить, — просто ответил старик. — Таскать с собой. Иногда он будет тянуть. Иногда — почти не заметишь. Это теперь твоя ноша. Но ты знаешь, что в ней. А когда знаешь — несешь легче.

Они помолчали. Тёма смотрел, как старик бросает очищенных рыбок в ведро с водой.
— А вы… вы тоже свою ношу носите? — вдруг спросил он, сам удивившись своей смелости.
Старик на мгновение замер, потом хрипло рассмеялся.
— Умный ты, парень. У каждого своя ноша. У меня — целый воз. И лес, и река, и память о людях, которых давно нет. — Он посмотрел на Тёму. — Тяжело. Но своя. И в ней есть смысл.

Тёма кивнул. Он не всё понимал, но чувствовал правду этих слов.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал он, вставая.
— Иди. Купаться иди, солнышко лови. Лето короткое.

Тёма пошёл вверх по реке, к пологому песчаному пляжику, который присмотрел ещё в первый день. Разделся и вошёл в воду. Она была ледяной, обжигающей, заставляющей вздохнуть полной грудью. Он нырнул, открыл под водой глаза, увидел мелькание мелких рыбок и солнечные блики на песчаном дне. И когда вынырнул, отдышавшись, с каплями, стекающими по лицу, он почувствовал это — момент чистой, простой радости. Без примеси страха или вины. Просто он, солнце, вода и его собственное, живое тело.

Возвращаясь домой, он встретил у колодца Санька. Тот тащил два ведра воды, покрасневший от натуги.
— Привет, — сказал Тёма.
Санёк остановился, перевел дух.
— Привет. — Помолчал. — Мы с Генкой… у Борисыча отработали.
— Я знаю.
— Он… Борисыч-то… сказал, что если честно извиниться и работу сделать, то яблок осенью даст. Сам. — Санёк как-то виновато посмотрел на Тёму. — Ты… не против?
Тёма удивился.
— С чего это?
— Ну, мы тебя тогда… подвели. И ты один отдувался тут.
Тёма пожал плечами.
— Я сам виноват. Пошёл же. Всё нормально.
Санёк кивнул, с явным облегчёнием.
— Ладно. Ты, кстати, куда?
— Да так… погулял.
— А мы с Витькой после обеда на плотину идём, раков смотреть. Идёшь?
Предложение было неожиданным. Не вызовом, как у Генки, а простым приглашением. От Санька, который всегда был тише и честнее.
— А Генка?
— Генка к дядьке в соседнюю деревню поехал, на тракторе помогать. Неделю его не будет.
— Ладно, — согласился Тёма. — Приду.