Имя моему страху

Глава 11

Поход на плотину оказался непохожим на всё, что Тёма делал с Генкой. Не было тайных планов, бравады и этого вечного, щекочущего нервы ощущения, что вот-вот попадёшься. Были просто три мальчишки, идущих по жаре с самодельными сачками из марли и проволоки.

Витька, оказалось, был ходячей энциклопедией местной жизни.
— Плотину ещё мой прадед строил, — торопливо рассказывал он, спотыкаясь о кочки. — Для мельницы. Мельницу разобрали, а плотина осталась. Там сейчас омут глубокий, и вода холодная, потому что со дна бьют ключи. Раки любят холодную воду.
— А они кусаются? — спросил Тёма.
— Нет, ну что ты! — засмеялся Санёк. — Они пятиться умеют и клешнями щипаться. Но если сзади подобраться — никаких проблем. Аккуратно хватаешь, и им до тебя не дотянуться.

Плотина действительно была очень старой — заросшая мхом и кустарником, сложенная из огромных, потемневших от времени брёвен. Вода с шумом переливалась через её край, а ниже, в заводи, вода была тёмной и неподвижной, как зеркало. Они замерли на берегу, всматриваясь в прозрачную, у самого края, воду. К полному восторгу Темы у коряг и камней на дне сидели раки — серо-зелёные, неподвижные, похожие на доисторических чудовищ в миниатюре.

Ловить их оказалось сложнее, чем казалось. Они были пугливы и шустры. Но через полчаса азартной, мокрой и громко смеющейся возни в их ведёрке уже шуршало пять штук. Тёма поймал самого крупного — тот отчаянно боролся, цепляясь клешнями за марлю, и чувство победы было чистым, детским, без всякой горечи.

Санек тем временем умудрился подцепить сачком еще и несколько мелких рыбешек.

— Молодец! — похвалил Санёк, увидев добычу Артема. — А я вот еще рыбку подцепил, уху сварю. Бабка обрадуется.
— Сваришь? — удивился Тёма.
— Ага. Мама меня научила. Она в городе, на работе, а я тут с бабкой. Так что я по кухне главный, когда мамка приезжает.

Они сидели на прогретых солнцем камнях, болтая ногами над водой, и делились незамысловатыми бутербродами, которые Витька принёс с собой. Разговор тек легко и сам собой. Говорили о школе (оказалось, Санёк хорошо разбирается в физике, а Витька — в компьютерах), о планах на осень, о том, как Витька пытался собрать радиоприёмник из старых деталей, найденных в сарае.

— А ты, Тёма, когда обратно? — спросил Витька.
— Не знаю. В августе, наверное. Перед школой.
— Жалко, — просто сказал Санёк. — Ты ничего. Не такой, как мы думали.
— И что ж думали?
— Ну… что зазнайкой городским стал. Который только по телефону тыкает.

Тёма покраснел, но не от стыда, а от чего-то похожего на гордость. Он стал другим. Здесь.
— А Генка когда вернётся? — спросил он.
— Через неделю, — пожал плечами Санёк. — Он… он ничего. Просто папу своего редко видит, вот и …такой. Хочет, чтоб его замечали. Даже если замечают за плохое.

Тёма понял. Он ведь тоже так делал. Только бунтовал тихо, внутри, против всего мира.

Возвращались они домой уже почти настоящими друзьями. Дружба, начавшаяся с общего провала и наказания, окрепла на общей, простой радости. На прощание Санёк отсыпал ему в пакет несколько рыбешек.
— Бабушке передавай. Пусть порадуется.

Ба действительно обрадовалась. Не столько раку и рыбе, сколько тому, как сияли глаза у внука. Она тут же принялась варить уху, приговаривая, что это лучший улов за лето. А дед Митя, когда Тёма показал ему своего большого рака, только хмыкнул: «Видать, и правда глаза уже не для одного телефона».

Ночь была тихой. Сон — глубоким и безмятежным. Ни монстра, ни комочка грусти. Просто сон уставшего за день, довольного жизнью человека. Тёма проснулся от того, что в окно било яркое солнце, и понял, что пропустил утренние птичьи трели и даже возню кур во дворе — спал как убитый.

Неделя пролетела в этом новом, устоявшемся ритме. Работа с дедом по дому и в огороде (уже без принуждения, а по договорённости), послеобеденные прогулки с Саньком и Витькой. Они ходили за грибами. Тёма научился отличать сыроежку от поганки, чем безмерно гордился, принося добычу домой. Еще купались, а однажды даже пошли в дальний лес за малиной, и Ба сварила из неё невероятно ароматное варенье. Тёма иногда ловил себя на мысли, что ему здесь… хорошо. По-настоящему. Он почти не вспоминал про город. Отец звонил раз в несколько дней, коротко спрашивал, как дела, и Тёма так же коротко и спокойно отвечал: «Всё нормально. Помогаю. Ходил на речку». Отец в его голосе, должно быть, слышал что-то новое, потому что перестал читать нотации и просто говорил: «Молодец. Отдыхай».

Однажды, проходя мимо покосившейся избушки у омута, Тёма увидел, что дверь открыта. На пороге сидел старик и что-то строгал. Тёма остановился, помахал рукой. Старик кивнул в ответ и снова уткнулся в работу. Никаких мудрых речей, никаких намёков. Будто их последний разговор медленно растворился, уплыл в далекие дали вместе с водами реки. И это было правильно. Урок был усвоен.

Но однажды вечером, когда Тёма сидел на крыльце и чистил только что собранный молодой картофель для ужина, Ба вышла к нему с телефоном в руках.
— Отец звонит, Темочка. Важный разговор.

Тёма вытер руки, взял трубку.
— Алло, пап.
— Артём, привет, — голос отца звучал необычно — взволнованно и немного смущённо. — Слушай, тут такое дело. У меня новости — ремонт я почти закончил. Твою комнату тоже подшаманил. А еще… у меня на работе проект сдвинулся, образовалась небольшая передышка. Я думаю… я мог бы приехать к тебе на неделю. В деревню. Если, конечно, Ба и деду не помешаю. И ты не против.