Имя моему страху

Глава 12

Пятница наступила с ощущением лёгкого апокалипсиса. В доме Ба царила приятная суета: пеклись пироги, доставалось из кладовой лучшее варенье, дед Митя с утра наводил порядок во дворе. Тёма пытался сохранять внешнее спокойствие, но внутри всё переворачивалось. Он то проверял, аккуратно ли сложены его вещи в комнате, то выходил на дорогу, всматриваясь в пыльную даль.

Отец приехал ближе к вечеру, на своей старенькой машине, запылённой после долгой дороги. Когда он вышел, потягиваясь и разминая затекшую спину, Тёма с удивлением поймал себя на мысли, что отец выглядит… другим. Не в пиджаке и брюках, как в городе, а в простых джинсах и футболке. И лицо у него было менее усталым, более открытым.

— Ну, сынок, — отец обнял его, быстро и крепко, а потом по-взрослому пожал руку. — Вытянулся, здоровый стал. Деревенский воздух, видать, работает.

Затем он прошел во двор и там уже поприветствовал Ба с дедом. Отец вдруг стал каким-то почтительным и немного робким, как мальчишка. Он вручил Ба огромный торт из города, оправдываясь, что та печёт лучше, но это же гостинец, а деду — пачку органайзер с какими-то инструментами и блок сигарет. Ба только рукой махнула.

— Спасибо, что присмотрели за парнем, — сказал он, и в голосе прозвучала неподдельная благодарность. — Очень выручили.

— Да он нам тут помощник, — отозвался дед Митя, и Тёма расправил плечи от этих слов.

Вечер прошёл за большим столом, ломящимся от угощений. Отец ел как за троих, хваля каждый кусок, и Ба светилась от счастья. Расспрашивал про ремонт, дед рассказывал про крышу, которую перекрывали, про огород. Говорили о чём угодно, только не о том, что было до отъезда Тёмы. О снах, о кошмарах, о ссорах — ни слова. Это было как негласное перемирие.

Когда Ба и дед ушли спать, отец и Тёма остались на крыльце. Пришла долгожданная вечерняя прохлада, в траве застрекотали сверчки. Неловкое молчание повисло между ними, густое, как деревенская ночь.

— Ну как ты тут? — наконец спросил отец, глядя куда-то в звёзды. — По-честному.
— Хорошо, — сказал Тёма. — Поначалу было… трудно. Потом привык. Работаю.
— Дед говорил. Хвалит.
Это «хвалит» согрело Тёму изнутри.
— Да… он строгий, но справедливый.
— Это главное в мужике, — отец кивнул. — Справедливость. — Он помолчал. — Я… я тут подумал. Может, завтра куда сходим? Ты мне свои места покажешь. Речку, лес… Если хочешь.

В его голосе слышалась неуверенность, почти застенчивость. Отец словно пытался наладить между ними хрупкий мостик взаимопонимания. Тёма это почувствовал.
— Давай, — согласился он. — Только рано надо. Дед с утра на сенокос звал, но я сказал, что ты приехал.
— Так мы с ним! — неожиданно воскликнул отец. — Я тоже могу грабли в руки взять. Силы хватит. А потом, после работы, пойдём.

Это было так непохоже на вечно уставшего, отмахивающегося от всего городского отца, что Тёма только кивнул, ошеломлённый.

Утром они втроём — дед, отец и Тёма — отправились на дальний луг. Отец работал молча, сосредоточенно, и Тёма видел, как на его футболке быстро проступали тёмные пятна пота, а мышцы на руках напрягались. Он не жаловался, не искал лёгких путей. Дед, проходя мимо, одобрительно хмыкнул: «Не разучился, городской». И отец, к удивлению Тёмы, улыбнулся — широко, по-молодому.

После обеда, когда жара немного спала, они с отцом пошли к речке. Тёма вёл его по знакомой тропинке, чувствуя себя проводником в собственном мире.
— Вот наш мост, — показал он.
— Шаткий, — оценил отец. — Я в твои годы с такого кувыркался.
— А вон там — плотина. Мы там раков ловили.
— Раков? А покажешь место?
— Конечно.

Они дошли до плотины, и Тёма показал, где сидели раки, как их ловили. Отец слушал внимательно, задавал вопросы. Потом они сидели на камнях, и отец рассказал, как в его детстве тут была ещё и мельница, и как они с друзьями лазили по её развалинам, пока взрослые не отгоняли.

Идя обратно, они проходили мимо развилки. Одна тропа вела к дому, другая — вглубь, к омуту и покосившейся избушке. Тёма замедлил шаг. Отец заметил это.
— А это куда?
— Там… омут глубокий. И один старик живёт. Местные его… побаиваются.
Отец внимательно посмотрел на него.
— А ты?
Тёма встретил его взгляд. Раньше он бы опустил глаза или соврал. Сейчас он сказал правду.
— Я с ним разговаривал. Он… мудрый.
Отец не стал спрашивать «о чём?». Он просто кивнул, приняв это как факт.
— Значит, так надо было. Пойдём домой, а то Ба на ужин, наверное, уже ждёт.

Вечером, после бани (отец с дедом парились, а Тёма поддавал им пару, чувствуя себя причастным к важному мужскому ритуалу), они снова сидели на крыльце. Усталость была приятной, общей. И тут отец, глядя в темноту, сказал тихо:
— Знаешь, пока ехал, думал… Я, наверное, многое упустил. После мамы… Я просто старался выжить. Работа, дом, тебя накормить, одеть… А про остальное забыл. Про то, что тебе может быть тоже тяжело. Или одиноко.

Тёма замер. Сердце застучало громко. Он не ожидал такого признания. Никогда.
— Я… я тоже не всё говорил, — пробормотал он.
— Потому что я не слушал, — отец горько усмехнулся. — А надо было. Митя, твой дед, вот он слушает. И лес слушает. И этот твой старик у омута… Наверное, тоже. А я — нет. Прости.

Слово повисло в воздухе. Простое, страшное, исцеляющее слово. Тёма сглотнул комок в горле.
— Ты… тоже.
Они не обнимались и не плакали. Они просто сидели рядом в тёплой летней темноте, и между ними, словно третий собеседник, сидело их общее горе. Но впервые оно не разъединяло, а соединяло. Потому что его наконец признали.

— Пап, — осторожно начал Тёма. — А у тебя… тоже сны бывали плохие? После…
Отец вздохнул, долгий-долгий.
— Бывали. Не такие, как у тебя, наверное. Мне снилось, что я её теряю снова и снова. На вокзале. В толпе. Просыпался в холодном поту. Потом… прошло. Не совсем, но притупилось. Работа, заботы… они как лекарство. Плохое, но единственное, что было под рукой.