Имя моему страху

Глава 16

На следующее утро Тёма проснулся от того, что в окно било солнце. Он потянулся, и его взгляд упал на стеллаж. Утренний свет мягко освещал сложенный шарфик и деревянную шкатулку. Не было ни щемящей боли, ни пустоты. Было спокойное чувство присутствия. Он встал, размялся, умылся и пошёл на кухню.

Отец уже варил кофе.
— Спишь без ночника, я смотрю, — заметил он, не оборачиваясь. В его голосе не было подвоха, только констатация.
— Да, — сказал Тёма. — Он больше не нужен.
Отец кивнул, как будто так и должно быть.

После завтрака Тёма взял телефон. Он пролистал список контактов, остановившись на имени «Кирилл». Его самый близкий друг до всего этого. Тот, кого он когда-то пугал рассказами про маму-мстительницу. Они не общались с самой весны. Тёма набрал сообщение: «Привет. Я вернулся. Как дела?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Тёма! Ничего. Скучаем. Гуляем в парке у фонтанов. Присоединяйся?»
Тёма посмотрел на отца. Тот махнул рукой: «Иди, развлекайся. Я тут со счетами разберусь».

Парк был полон знакомых лиц. Кирилл, ещё пара ребят из параллельного класса. Увидев Тёму, они немного замерли — оценка длилась доли секунды.
— О, деревенский! — крикнул Кирилл. — Вырос, загорел!
— Кормили хорошо, — улыбнулся Тёма, подходя.

Разговор сначала клеился с трудом. Они говорили о новых играх, сплетничали, о ком-то из учителей. Тёма слушал, и ему становилось немного странно. Эти темы казались теперь какими-то мелкими, далёкими. Но он не чувствовал себя чужим. Просто он был другим.
— А ты чего такой тихий? — наконец спросил один из пацанов, Ванька. — В деревне разучился говорить?
— Да нет, — Тёма пожал плечами. — Просто отвык от шума.
— Ну и как там, в глуши? Интернета нет, наверное, с ума сходил?
— Нет, — честно ответил Тёма. — Там… другая жизнь. Интересная. Работаешь, в лес ходишь, на речке. Даже раков ловил.

Он начал рассказывать. Не хвастаясь, а просто делясь. Про сенокос, про плотину, про то, как учился отличать грибы. Ребята слушали, сначала с недоверчивыми ухмылками, потом всё внимательнее. Для них это был как рассказ из другой вселенной.
— И что, тебя дед заставлял? — уточнил Кирилл.
— Не заставлял. Просто работа была. И в ней был… смысл. — Тёма не нашёл другого слова.
— Жесть, — выдохнул Ванька, но в его тоне было скорее уважение, чем насмешка. — А страшно одному в лесу-то?
Раньше Тёма бы соврал или нахмурился. Сейчас он задумался на секунду.
— Страшно, если думаешь о страшном. А если просто идёшь и слушаешь, как лес шумит… то нет. Не страшно. Там тихо.

Разговор перетек на другие темы, но тон изменился. К Тёме теперь относились не как к «тому парню, у которого мама умерла», а как к тому, кто съездил в настоящую экспедицию и вернулся повзрослевшим. Когда они прощались, Кирилл сказал: «Заходи как-нибудь, новый сезон в игре вышел, глянешь». И это было настоящее, а не из жалости.

По дороге домой Тёма зашёл в цветочный ларёк. Он долго выбирал, остановившись на простых, но ярких герберах. С оранжевыми и жёлтыми головками, похожими на маленькие солнца.

Дома отец, увидев цветы, поднял брови.
— Кому это?
— Маме, — тихо сказал Тёма. — Хочу сходить. Один. Если можно.
Отец замер. Потом медленно кивнул.
— Конечно. Дорогу помнишь?
— Да.

Кладбище было на окраине города, у самой кольцевой дороги. Раньше Тёма ненавидел эти поездки. Могильный холод, скорбные лица, ощущение, что он приходит в гости к чему-то бесконечно печальному и далёкому. Сегодня он шёл туда с другим чувством. Он нёс не просто цветы. Он шел поговорить.

Он нашёл знакомую аллею, аккуратный участок с гранитной плитой. На ней были выбиты её имя, годы жизни и короткая строчка: «Любимой жене и матери». Раньше эти слова казались ему пустой формальностью. Сейчас он читал их и думал о записке: «Люблю их обоих бесконечно».

Он поставил цветы в вазу, выдернул пару сухих травинок, выросших у плиты. Потом сел на землю рядом, по-деревенски, поджав ноги.
— Привет, мам, — сказал он вслух. Голос не дрогнул. — Я… я съездил к Ба и деду. Всё рассказал тебе вчера во сне, наверное. — Он улыбнулся. — У меня твоя записка. Спасибо, что ждала меня.

Он помолчал, прислушиваясь к шуму машин с кольцевой. Теперь это не мешало.
— Мне было очень страшно без тебя. Я даже монстра себе выдумал. Но теперь я знаю — это был я сам. Моя тоска. Я с ней разобрался. Немного. Папа… папа тоже старается. Мы с ним теперь… по-другому.

Он погладил ладонью прохладный гранит.
— Я не буду приходить сюда часто. Ты же не здесь. Ты… в лесу, на речке. В запахе пирогов у Ба. В дедовых руках. И во мне. Я это понял. Так что это… как бы до свидания. Но не навсегда. А ты… тут, везде… на солнышке, с цветами.

Он посидел ещё немного, потом встал, отряхнул штаны. Глаза были влажные, слезы все-таки выступили, но стыдно не было. Немного неловко только, не привычно.
— Я тебя люблю. И знаю, что ты меня тоже.

На обратном пути он не чувствовал тяжести. Напротив, ему было легко, почти невесомо. Он чувствовал себя взрослым, выполнившим важную работу — он поговорил со своей мамой. И отпустил её в тот мир, где она сейчас — в мир света и любви.

Дома отец ждал его с невысказанным вопросом в глазах.
— Ну как?
— Всё нормально, — коротко ответил Тёма.
И отец, кажется, понял. Потому что просто кивнул и сказал:
— Иди мой руки. Будем ужинать. Я макароны по-флотски сделал, как ты любишь.

Вечером, лёжа в кровати, Тёма думал, что завтра надо будет позвонить Ба. Рассказать, что всё хорошо. Поблагодарить деда ещё раз. И, может быть, спросить у отца, не хочет ли он в выходные съездить за город, просто погулять. Не обязательно в деревню. Просто в лес. Послушать тишину.

Он повернулся к стеллажу. В полумраке шарфик был тёмным пятном. Но это больше не пугало. Оно охраняло сон. Как и тот маленький, тёплый комочек в его груди. Он был его. Его боль, его память, его любовь. И теперь учился, как с этим жить.