Имя на пепле

Глава 5

«Где были храмы — теперь кофейни.

Где звали богов — теперь зовут официанта.

И только воздух всё ещё помнит,

как звучала тишина, когда она была священной.

Но Солл–Аран не погиб.

Он просто спрятал лицо под новым фасадом

и стал ждать, когда его снова узнают по глазам.»

— Дехаар

Они сидели на низкой каменной ограде, что осталась от старого моста — один из тех забытых обломков, которые в Верхнем городе предпочитали обходить стороной. Камень был тёплый, потрескавшийся, с причудливыми впадинами, в которых собирался серебристый мох. Когда-то тут, если верить хроникам, проходила одна из главных транспортных артерий Солл-Арана времён Ассарим — мост, соединявший Залы Речи с Площадью Запечатления. Теперь — просто каменный остов среди новых строений.

Солл-Аран дышал древностью и какой-то пронзительной хаотичной красотой. Он был построен вверх, к свету, и вниз — в полутёмные арки, ведущие к нижним уровням. Столица пыталась удержать под Куполом не только стабильность, но и историю прежней цивилизации. И получалось… странно.

Рядом со старинными домами с зеленью, стекающей по украшенным глифами балюстрадам, вздымались строгие шпили регистерских башен, а близ превращённых в сады руин Ассарим сурово заявляли о себе стены административных зданий Бюро.

Илеара смотрела на выбитые в камне ограды символы: полустёртые, чуждые. И притягательные. Трогала их кончиками пальцев, повторяя узор.

— Ты помнишь их, Дехаар? — спросила она, не глядя на него. — Ассарим?

Инкарн лениво провёл пальцами по кромке, почти касаясь руки Илеары.

— Мы зовём их Шелхорим.

Он замолчал.

— Шелхорим? — переспросила Илеара.

— Те, кто остановил дыхание. Те, кто научился жить в миге между вдохом и выдохом. Шелхо… Не Асса. Этот язык очень сложен для понимания, Илеара. Одно слово может нести множество смыслов. И даже зависеть от произношения… Они оскорбились бы, зная, что вы зовёте их Асса — «покинувшие».

Инкарн смотрел куда-то в пустоту. И было в его лице что-то такое, чего никогда не видела Илеара в лице своего мужа. Тоска? Глубокое и болезненное сожаление?

— Но… нет, — сказал он наконец. — Я не помню их. Но я знаю их. Я чувствую их, как лихорадку в крови. Как слова на чужом языке, вырезанные в моей плоти.

Пальцы его снова скользнули по символам. С осторожностью и нежностью.

— Их голоса звучат не словами. Их шаги не оставляют следа. Их память пахнет светом, которого больше нет. Но они по-прежнему есть.

Илеара не понимала, что происходит сейчас с Дехааром. Он словно бы погрузился в глубины своей инкарнской памяти или даже в транс. И выглядел совсем чужим, теперь совсем незнакомцем. Но этот незнакомец не казался безумцем. Учёный? Возможно. Поэт, ищущий рифмы и гармонию в ветре руин? Может быть.

Ветер усилился. Камень под их руками был тёплым, словно хранил чью-то задержавшуюся здесь случайно душу.

Через миг Дехаар усмехнулся. И наваждение исчезло.

— Вот только как бы они себя — или мы их — не звали, разницы нет, — сказал он, — Отсюда они ушли. Как дым. Как всегда уходят те, кто верит, что вечность — их собственность.

— Ты… С тобой всё в порядке? — спросила Илеара, вглядываясь в это знакомое-незнакомое лицо.

Дехаар кивнул.

— Да. Это место заговорило со мной. Оно слышит во мне План, а я слышу память Шелхорим. Я напугал тебя?

— Нет, — Илеара покачала головой. — Не напугал. Я иногда тоже слышу что-то… Не знаю. Но когда рядом что-то от Ассарим, мне кажется — слышу. Не могу понять, не могу разобрать.

— Давно?

— Что — давно?

— Давно слышишь, Илеара?

Вроде бы он спрашивал небрежно, но ей почудился тщательно скрываемый и опасный интерес в вопросе.

— С детства, — сухо ответила она. — Ты, кажется, хотел поесть? Пойдём отсюда.

— Как скажешь, Пастырь, — спокойно сказал Дехаар. — Но признайся, что это ты хочешь есть. Я слышал урчание твоего живота, пока рассказывал тебе о Шелхорим. Хотел было оскорбиться даже…

Илеара замерла на месте. Оторопело смотрела в чуть прищуренные глаза инкарна. А потом вдруг рассмеялась. Впервые за последние дни. И смех этот словно размыкал стальные обручи, стягивающие её грудь — так казалось.

Дехаар глядел на неё с лёгким и притворным осуждением, и от этого было ещё смешнее.

— Ты знаешь, что о таких вещах не принято говорить вслух? — спросила Илеара, когда они отошли от руин моста.

— Знаю, — кивнул инкарн и добавил: — Но мне плевать. Могу пообещать тебе соблюдать эти глупые приличия только при выходе в свет.

— Глупые? — хмыкнула Илеара.

— Абсолютно, — неожиданно серьёзно ответил Дехаар. — Вы не стыдитесь рассуждать о Шелхорим, о том, как жила и как погибла прежняя цивилизация. Вы украшаете свои гостиные мозаикой из осколков посмертных урн. Вы восторгаетесь и ужасаетесь вслух давно умершим вещам, о которых не имеете никакого представления. Но вам неловко говорить о ваших телах? Которые вы знаете, которые живут сейчас? Это глупость и лицемерие.

Илеара пожала плечами. Спорить не хотелось. Дехаар отчасти прав: слишком много рассуждений об Ассарим, слишком демонстративное поклонение и восхищение ценностями давно ушедшего народа. Но правда в том, что никто толком ничего не знает об ушедшем народе. Однако в обществе принято быть «знатоком» истории тех, кто историю оставил только в виде противоречивых и сумбурных легенд и узоров на руинах и осколках посуды.

И иногда — в шёпотах. Обрывках видений. Очень-очень редко. И очень странно. Но про это говорить не хотелось тоже.

— Ты красиво смеёшься, — заметил инкарн, когда они спустились по широкой лестнице к Торговому кварталу.

— Только не говори: «Жаль, что редко», — ответила Илеара. — Это пошло.

— Ну буду, — улыбнулся Дехаар. — Ты начинаешь обучать меня, Пастырь, да? Как себя вести? Это хорошо.

Илеара с подозрением покосилась на него, но выражение лица инкарна было вполне невинным.