Имя, отданное тьме

Глава 1

«Никакому человеку не следует верить до конца, даже если

он одной крови с тобой и делит с тобой один хлеб. ».

— Из северных преданий

Снег ложился густыми хлопьями, и дворники скребли по стеклу с нервной, прерывистой настойчивостью. Дорога тянулась белой лентой между елей, чьи ветви гнулись под тяжестью зимы. В фарах мелькали искры льда, будто кто-то незримый рассыпал их пригоршнями прямо перед капотом.

Руль под пальцами был холодным, даже сквозь перчатки, но внимание девушки упиралось в глухую, давящую мысль: он вернулся. Не было ни письма, ни звонка. Только сон.

Чужой силуэт в полумраке, слова, которые она не запомнила, и ощущение, тяжёлое, как свинец. И если она видела его, значит, Йон тоже. Они никогда не обсуждали это напрямую, но знали: сны приходят к ним обоим, когда дело касается чего-то действительно важного.

Иногда на краю дороги попадались старые деревянные указатели, вросшие в землю, покрытые трещинами и мхом. На одном, еле различимом, она прочитала название, знакомое только тем, кто родился здесь: «Грендальвик». Маленькая деревня, из которой многие семьи давно по уезжали.

Проехав ещё один поворот, Кайя свернула налево: на узкую, почти незаметную просёлочную дорожку, ведущую к дому. Колёса мягко заскользили по слежавшемуся снегу. На белом покрытии чётко отпечатывались следы шин, ведущие прямо к забору.

Значит, Йон уже приехал.

Когда дом показался из-за деревьев: тёмный, деревянный, с тусклым светом в одном из окон, Кайя чуть улыбнулась. Улыбка вышла усталой, почти неощутимой.

Машина Йона стояла у невысокого забора, припорошенная снегом. Он был здесь. Уже внутри. Наверняка успел перекинуться с отцом парой слов, обнять мать, налить себе кофе, будто и не уезжал никогда.

Кайя вдохнула, открыла дверь машины, прижала пакеты к груди, захлопнула дверцу и шагнула в снег. Он сразу же хрустнул под ногами.

Холод обрушился на неё внезапно, не просто зимний воздух, а резкий, живой, пронизывающий. Он не кусал кожу, он обволакивал изнутри, пробирался под свитер, под шубу, под ребра. Словно кто-то обнял её за спину лёгкими, ледяными пальцами.

Дошла до калитки и остановилась. Положила ладонь на холодный металл. Кожа мгновенно заныла, не от мороза, а от чего-то другого. Непривычного. Калитка отозвалась глухим скрипом. Кайя шагнула внутрь двора, оставляя за собой глубокие следы, нарушающие безупречную ровность снежного полотна. Она подошла к крыльцу, хорошо зная каждую ступень. Три старые доски, чуть шатающиеся, одна всегда скрипит, сколько бы отец её не чинил. И да, вот она, издала этот негромкий звук, будто поздоровалась, признала.

Наверху всё было как всегда: коврик у двери, крошечная стеклянная лампа над порогом, запорошенная инеем, резной наличник, который Йон когда-то хотел перекрасить. Всё было на месте, всё было так как и всегда. Кайя остановилась ещё на секунду, затем переступила порог, положила ладонь на дверную ручку. Щёлкнул замок, но тишина не исчезла. Ни шороха. Ни голосов. Ни спешащих шагов по полу.

— Мам? — голос прозвучал особенно громко в этой непривычной тишине, когда она шагнула внутрь.

Никто не ответил. А ведь они должны были слышать как подъехала машина, как скрипнула калитка. Они всегда слышали. И всегда выходили навстречу. Но не сегодня. Она скинула ботинки. Снег растаял мгновенно, оставив влажные разводы у входа. Кайя присела, аккуратно поставила пакеты у стены, один немного накренился.

Свет лился из-за угла, из гостиной. Тёплый, жёлтый, ламповый. Слишком обычный, слишком нормальный, будто за этой дверью не было этой глухой тишины.

Она прошла по коридору, и, появившись в дверном проёме, остановилась. Комната была наполнена светом и теплом, камин потрескивал, свечи горели на полке у окна. В углу приглушенно играло радио, почти неразборчиво, старинная норвежская мелодия.

И они были там.

Отец: высокий, с прямой спиной, седые волосы зачёсаны назад, строгое лицо, но сейчас он выглядел растерянно. Он сидел в своём кресле, с кружкой чая в руках, которую, кажется, давно остудил. Его взгляд метался между собравшимися.

Мать: стройная, с тонкими чертами, тёмные волосы собраны в низкий пучок. Она стояла у подоконника, перебирая в руках кружевную салфетку. У неё всегда были очень живые, говорящие глаза, и сейчас в них было напряжение.

Йон сидел, опершись локтями о колени, в том самом положении, в котором и она сама обычно сидела. Он откинулся назад, заметив её, взгляды встретились. Он был точной зеркальной тенью, та же острая линия скул, тот же мертвенно-бледный оттенок кожи, те же серые глаза, только в них сейчас было намного больше тревоги, чем ей хотелось бы видеть.

И ещё один. Он сидел в полутени, в самом дальнем углу. Спокойно. Прямо. Глаза были темнее, чем она помнила. Волосы длиннее.

Кайя выпрямилась, словно кто-то невидимый потянул за ниточку, натянул её позвоночник, заставив занять больше пространства, чем она обычно позволяла себе занимать. Подбородок вздёрнулся чуть выше, не вызывающе, но достаточно, чтобы было ясно: она не испугается. Сделала несколько шагов вперёд. Медленно, но уверенно. Половицы под ногами отозвались знакомым скрипом, но теперь звук казался резким, громким.

Отец медленно отставил кружку. Мать всё ещё держала в руках скомканную салфетку. Йон отвёл взгляд. А Томас… Он и вовсе не двигался. Только взгляд. Он смотрел на неё спокойно, уверенно, без страха и без вины. Как будто он не исчезал. Как будто десяти лет не было.

Он заговорил сам. Без просьбы, без разрешения, просто потому, что кто-то должен был, наконец, заговорить.

— Я знаю, как это выглядит, — голос был хрипловатым, низким, как от долгого молчания. — и прошу у вас прощения.

Он сделал шаг вперёд, и свет от камина упал на его лицо. Кайя непроизвольно задержала дыхание. Черты остались знакомыми, но, будто сдвинутыми. Углы стали резче. Скулы — острее.