Иная судьба. Книга 1

Глава 5

Ах, как нехорошо было Марте, как худо... Не приходя в себя, она металась по широкой кровати и поскуливала от ужаса. Сон, поначалу лёгкий и благостный, внезапно сменился тяжёлым кошмаром, да таким ощутимым, реальным! Самое скверное, что в нём не сохранилось даже толики понимания, что это и впрямь сон, которое выручает в подобных случаях и помогает усилием воли стряхнуть наваждение, проснуться. В этом новом безумном сне герцог д’Эстре вёл себя совсем иначе, чем наяву. Он был ожидаемо жесток. Безжалостен. Неумолим. Таков, каким она увидела его впервые, в кабинете коменданта. Наяву-то он потом переменился, а вот в нынешнем Мартином видении методично и хладнокровно проделал с ней всё, чего она, собственно, и боялась. Наказал за «враньё». Обесчестил. Втоптал в грязь… Чего ещё ожидать от человека, который привык властвовать? Он видел в ней беглую Анну – и поступил с женой-клятвопреступницей так, как счёл нужным.

Марта не помнила подробностей, но, как это часто бывает во снах, знала, что именно свершилось там, за завесой пустот в памяти. Ей хватило и того.

А потом, когда она проснулась, когда отпустила иллюзорная боль от истерзанного во сне тела, легче не стало, хоть обычно с осознанием, что всё пережитое лишь кошмар, накатывает облегчение. Но нет: она по-прежнему чувствовала себя осквернённой, униженной и… обманутой.

Потому, что в голове всё перепуталось, и теперь трудно было понять: где здесь, собственно, настоящее? Только что пережитые насилие и позор? Ведь по-другому с ней и не могли обойтись, на самом-то деле. А жалость и милосердие всесильного герцога, а прилюдное признание её, крестьянской девчонки, настоящей женой, равно как и сказочный замок – это всё лживый, хоть и прекрасный сон, который сейчас развеется. Она откроет глаза и окажется или в тюремном подвале, или в уже известном возке, уносящем её прямёхонько на расправу к старому барону.

К тому же, ещё одно подтверждало нереальность новой жизни: ей снова хотелось есть. Похоже, вкусная каша с топлёными пенками оказалась наваждением, вызванным пустым желудком.

Марта плакала, и слёзы просачивались через сомкнутые веки. Открыть глаза она боялась. Хоть и чувствовала мягкость перины, упругость подушки, тепло одеяла – но по контрасту с только что пережитым всё казалось таким эфемерным, что грозило вот-вот развеяться. И останется она…

Отчего-то Марта явственно представила себя на жёстком деревянном топчане пыточной. Уж откуда ей в голову взбрело, что это пыточная - непонятно, вот только знала, и всё. И лежала она, привязанная ремнями, постыдно голая, мокрая после того, как окатили водой, приводя в чувство, с распухшими в вывернутых суставах плечами, боясь пошевелиться, потому что знала, тоже невесть откуда: малейшее движение отзовётся в плечах и в располосованном кнутом теле страшной болью, и вот тогда она завоет дико, по-звериному. А где-то поблизости страшно лязгало железо, которым совсем скоро примутся рвать её нежное тело. Скорей бы он пришёл и уж велел бы её повесить, в самом деле.

Но как же её дитя?

У Марты даже в голове помутилось. Какое дитя? У неё, у девушки? Что с ней творится?

…Что-то влажное и шершавое приятно коснулось щеки, прошлось по виску. Над ухом послышалось сосредоточенное сопение. Давешний чёрный кот осушал ей слёзы, щекоча белыми усами и бровями. Вот странность: сам чёрный, а усищи белые, и на груди – крошечная белая звёздочка… Невольно заулыбавшись, девушка отстранилась.

– Да ну тебя! Перестань!

Котяра недовольно потянулся к такой вкусной солёной щеке, но Марта проворно потёрлась ею о подушку. Вроде бы настоящую подушку, с наволочкой тонкого полотна, отделанной рюшами и кружевными вставками, с вышитыми на одном из углов красиво переплетёнными буковками, украшенными короной. И впрямь настоящую.

И одеяло было таким тёплым, реальным. Мягко пружинило и не хотело сминаться под рукой. Под ним было уютно и уже не страшно.

И высокое изголовье кровати, обитое белым атласом с серебряными лилиями – не спешило растаять, как дым, а возвышалось, как крепостная стена, прочно и основательно.

И витой шнур, свисающий откуда-то с крепления балдахина, так и просящийся в руку…

Марта невольно протянулась к нему, ощутить, подёргать, в конце концов, чтобы и в его существовании убедиться, но вовремя вспомнила, что герцог – настоящий! – предупреждал, что как раз при этом действии где-то в нужном месте зазвенит колокольчик, и сразу же на зов прибегут девушки-горничные. Это тоже будет «взаправду», поняла она; и не обязательно хвататься за шнурок, чтобы проверить. Наконец, она приняла, как данность: всё, что происходит здесь и сейчас, и есть настоящее. Значит, бывает в жизни и так.

Кот тем временем уткнулся влажным носом куда-то ей в шею, в самую теплынь, к бьющейся жилке, и затарахтел, выпрашивая ласку. Марта с облегчением выдохнула, обняла пушистое тельце и запустила пальцы в густую шерсть. Она точно знала, что её герцог… Девушка вдруг покраснела, поймав себя на крамольной мысли. Но всё равно, её герцог плохим быть не может. А то, что привиделось в кошмаре – это отголоски прежней судьбы, которая, разозлившись, что её обвели вокруг пальца, послала дурное сновидение, лишь бы хоть как-то нагадить. Теперь ей на смену пришла новая судьба, совсем другая.

Конечно, лёгкой она не будет, кто бы сомневался. Девушка снова вздохнула. Да уж, верно тогда, в карете, напомнил капитан Винсент: ежели простолюдин назовётся дворянином, наказание ужасное – смертная казнь. Страшно-то как… А вдруг всё обнаружится?