Инферис: "Друг"

Глава I "Ночной Гость"

Тишина, вдруг что-то с неистовой силой влетает в окно, от чего старая, искалеченная жизнью, невиданно плохого качества щеколда  чуть ли не срывается с такой же по качеству фурнитуры. Мой сон вполне ожидаемо прервался, а колени задрожали от высокого выхлопа адреналина в крови. Это горный ветер встревожил ветки ивы за моим окном, ударил их со всей злобой, а те, в свою очередь, словно связка пушистых кнутов, оставили след на окне. В голове перемешалось взрослое понимание всей абсурдности ситуации и детский страх с желанием спрятаться в самый дальний угол, но всего через три минуты мой организм успокоился и в порыве сонливости я смогла уснуть. 
  Не раз уже происходит такое: ветер шатает ветки старой ивы, чуть ли не ломая бедное дерево в приземленном прогибе, ветки бьются об стекла, будто моля о помощи, а ржавая щеколда прыгает, ползает, танцует по замерзшему фурнитуру радуясь происходящему. Не единожды за ночь я просыпалась в те времена, ох, не единожды! Почти за неделю на моем от природы и возраста  свежем, румяном и идеально ровном лице вырисовались два синевато-серые мешочка, кожа побледнела, а взгляд, казалось, опустился, стал более обозленным на мир. В свои тринадцать лет я уже не чувствовала себя таким жизнерадостным и безнадежным ребёнком. 

  Помню, как подняла тему ремонта за столом, на что бабушка лишь недовольно фыркнула: 
— Это всё стоит денег, между прочим, которые надо заработать. А семью кормить кто будет? Моей пенсии не хватит на обеспечения пропитания. Живи, где дают! Буть скромней, ты же уже не ребёнок, чего от веток шарахаешься? Давно ремнем не пугали, да? 
  Голос её был скрипучим и местами хрипел. Я подняла взгляд и увидела неестественно яркие для её возраста голубые глаза, застывшую во всей строгости гримасу и засаленные белые волосы, стянуты в небрежный конский хвост. 
  Образ бабки всегда был для меня похуже любого злодея со сказки. Она никогда не была Божьим одуванчиком, но после смерти мамы в ней будто демон поселился: то ворчит, то орет, то ремнём избивает. И главное — если она неправа — просто ошиблась, а если я не права — так сразу угнетают похуже любого скота полудохлого. Хотя чему я удивляюсь? Ведь это я та самая, в её взоре, конечно же, ошибка. Я — та самая причина маминой гибели. Дочку то она свою любила, пылинки с неё сдувала, да та померла от заболеваний в следствии родов, когда мне было всего два месяца. С тех пор бабка, по словам отца, с катушек съехала, но и оставить её одну он не мог — предсмертное желание жены. Вот и живем теперь "Святой" Троицей в потертой временем халупе. 
— Татьяна Николаевна, прекратите, ради Бога! Дочурка моя ещё ничего плохого не сделала, вы её уже ремнём пугаете. Лишь ребёнка морально убиваете! — хлопнув ладонью по столу. 
  Бабка вздрогнула и перевела взгляд на главу семейства. За столом повисла тревожная тишина: отец принялся хлебать грибную поливку, закусывая хлебом, а мы со старухой в молчании уставились на него, ожидая продолжения вердикта. 
— Ты, Катрусь, — глотнув последнюю ложку и вытерев щетину рукавом, начал он свой говор, — гляди мне, на ремонт деньги есть, старуху не слушай.
  Бабушка в ответ недовольно засопела и принялась обижено похлебывать суп. — Тут другая проблема: видишь погоду? Зима на дворе, да метет так, что дай Бог с дома выйти до калитки и живым вернутся — сдует! Поэтому с ремонтом, конечно, придется повременить. Вот до лета хотя бы! Так что потерпи, не пугливую ссыкуху же растил, не так ли? Вот, Новогодняя Ночь на носу, а ты со страхами своими, иди ка лучше подумай, как елку украшать. Неделя остается, в конце то концов! Эх, йолэ-палэ, йолэ-палэ! Понабирал баб в дом, теперь сиди, думай, что с вами делать. Эй!
  После этих слов отец вышел из-за стола, напялил ушанку, сапоги, пуховик и направился ко входной двери. 
— И куда это Вы собрались, а, Семён? — прищурив глаза, проскрипела бабка. 
— Я? — со смешком обозвался мой старик. — Я вот к Петьке схожу, да наливочки хряпну. Посмотрим заодно его новую печку, говорил, всем печкам печка. Вот и пойду, пусть хвастается мне! — рассмеялся отец и с хохотом скрылся за тяжелыми, скрипучими дверями. 
  Часто он к дядь Пете, соседу нашему, бегал. То забор чинить, что дом белить помогать. Хотя какой забор, какой дом? Зима на улице, метет так, что глаза не раскрыть. Вообщем, и дураку понятно, что за "забор" они там "чинят".
  Так и остались мы одни в ту ночь с бабулей, папа лишь под утро вернулся пьяным. Что ж, мне не привыкать. 

  Я лежала под тяжелым одеялом, колени с тихим и противным цоканьем дрожали, ударялись друг по дружке, но теплей не становилось. Закутавшись в одеяло, подобно гусенице, я втиснулась в самый угол кровати, прислонилась к стене, которая одновременно являлась и трубой от горящей печки, но теплее не становилось. В голове то ли от сонливости, то ли от холода все плыло в глазах. Я сидела и различала вдоль комнаты едва ли заметные ползущие тени. Хлипкие и такие коварные, словно гиены, окружающие свою жертву. Ночная метель упорно цокотала по окнам, ветки ивы, подобно когтистым лапам невиданного  мне ранее существа, на этот раз от незначительных порывов ветра расцарапывали своими ветками старые стены дома, отбрасывали на старом, скрипящем полу тени, при одном виде которых мне хотелось кричать, но в горле будто бы застрял комок. 
  Горячая стена согревала, временами даже обжигала сквозь пижаму мою спину и я уже было бы уснул, да вот только что-то мне мешало: какое-то скверное предчувствие копошилось в груди, рвалось наружу, царапалось вверх, по горлу и повставало каплей сухой горечи на кончике языка. Словно тысячи иголок, впивались в мое тело страхи и их же угасания. Я сидела и, казалось, ждала, что случился то, что давно предсказано судьбой. Незнакомое мне ранее чувство одновременно и пугало, и манило своим специфическим запахом любопытства. 
  Взор мой поднимался всё правее, и правее, пока не оказался на стареньком деревянном шкафе у входа на балкон. Кто-то там был. Я никого не видела, не слышала, но чудилось моей интуиции — я не одна в этой комнате, да и этот кто-то явно не за чашкой чая пожаловал. Уж больно тихо и смиренно сидит он внутри, водит пальцем по припыленной, закрытой на ключ, дверце и дышит, дышит таким жадным, тяжелым дыханием, и смотрит. Шкаф был полностью закрытым на ключ, без каких-либо щелей, но я знала, он сидит там и, даже не поворачивая головы, сквозь двери, направив свой желтый глаз на кровать, наблюдает.
  — Слушай...Слу-ушай... — слышится мне его скрипучей, до боли в груди противный и заставляющий стыть кровь голос. — Хочешь, я расскажу тебе ска-азку? — его слова на секунду прекратились, словно тот, кто говорит, решил сделать томный вздох перед продолжением слов. — Дети лю-бят сказки... 
 Он замолк. Пятисекундная тишина, которая для меня лично длилась, казалось, уже вечность. Я сидела окутавшись в одеяло, колени мои дрожали и были плотно прижаты к телу, а стена позади ещё чуть-чуть и провалилась бы внутрь от той силы, с которой я в неё вжалась. Холодное, склизкое и такое противное чувство страха не давало мне шевелиться, что уже говорить о побеге. Глаза, напоминающие больше выкатившиеся из трупа глазные яблока, в сумасшедшем ритме скакали то на миллиметр влево, то на миллиметр вправо. Я чувствовала, как волосы седеют, а морщины прогрызаются наружу, как застывшие от ужаса пальцы в порыве страха мелкими ударами бьют по ляжкам, и как губы немеют в гримасе ужаса.
  Вдруг, дверь шкафа с противным скрипом открылась. Дверь шкафа! Она же была закрыта на замок, как?! Я точно помнила это, ибо папа запрещал мне её открывать, там хранились его ружье, удочка и костюм для вылазки в лес. 
  Мои легкие сжались. Дыхание то резкими порывами, то ничтожными стонами вырывалось с полости рта и распространялось на углы да стены собственной комнаты. 
  Сама не понимая почему, на тот момент я даже не пыталась сбежать. Я сидела смирно, не рыпалась, словно жертва, смирившаяся со скорой гибелью. Даже не знаю, когда считанные секунды начали превращаться долгие, мучительные минуты и с неимоверной силой бьющие меня по голове ужасающими мыслями о скором конце.
  А шкаф всё стоял и стоял открытым, словно ночной гость поджидал подходящего момента для атаки. Теперь уже отчетливо слышалось мне его гнусное, тяжелое и такое редкое дыхание. Было ощущение, будто в тени шкафа сидело нечто тяжело раненое, истекающее кровью. Подстреленная лиса или что-то в этом духе?
  Минута. Вторая. Я уже подумала была, мне это приснилось, начала успокаиваться, как, вдруг, с затемненного угла из шкафа показалась рука. Костлявая, черная такая. В ночном мраке сложно было рассмотреть, но то ли клочья рваной одежды, то ли куски плоти свисали с области предплечья. Она вылезла по локоть и, такое ощущение, что демонстративно покрутила кистью, доказывая сам факт своего существования. Липкий страх зародился где-то в глубине моих легких и тоненькой струйкой начал поднимать по горлу, ударяя по голове сотней, нет, тысячей мурашек. 
  Кромешную тишину прервал вздох. Затем второй. О том, что было дальше и говорить то с трудом получается...
  Оно начало смеяться. Громко, быстро и так скрипуче хохотало из глубины своего "убежища", разрывалось в гоготе и хрюкало, постукивая зубами. Я и моргнуть не успела, как нечто, подобно слегка растаявшему черному желе начало медленно выплывать наружу. В темноте мне удалось разглядеть голову, две руки и исхудавшее до костей тело. 
  В тот момент я даже не думала, страх обуздал весь мой разум, сковал тело, пустил тонну жути по крови. Я просто сидела, наблюдала, как нечто, лежа на исхудавшей грудной клетке, поцокивая тонкими пальчиками по полу, вырыгивало что-то. Я не хотела моргать, я боялась моргать, но глаза требовали увлажнения и мне пришлось это сделать. 
  Морг. И в воздухе повисло спокойствие. Странный гость исчез, да и я оказалась в другой комнате. Это была комната бабушки на первом этаже. Я лежала на её кровати накрыта теплым, махровым одеялом, а старуха отсиживалась на кресле-каталке у камина, пряла то ли шапку, то ли носок. На удивление мне было так спокойно, я словно позабыла о случившемся. Пламенные языки камина издавали легкое потрескивание, от чего на душе становилось так легко, а глаза поневоли слипались предвкушая скорый сон. 
  В комнате бабушки мне нравилось все: большая мягкая кровать, светильники в лучших традициях Карпат, классические картины на стенах, мягкий ковер с медвежьей шкуры на полу. Хотя самым главным был камин, именно он придавал комнате неистового уюта. 
  Комната бабули пока была наиболее обжитой в этом доме, так как сама бабка Татьяна родом с этого села, все здесь знает и поход в магазин для неё не был проблемой. Все накопленные лично ей до переезда сбережения она вложила в собственную комнату. Жаль, ближайший месяц мы с отцом о такой роскоши не можем и мечтать.
  Из теплых объятий сонливости меня вытащил голос старухи. Обыкновенно жесткий, командный и такой ненавистный мною. 
— Ну-ка быстро просыпайся! — проскрипела она неестественно хриплым для человека голосом. 
 Что-то не то! Это не моя бабуля! Это не её тон! Она никогда меня не будит, никогда не говорит таким быстрым тембром! Мои глаза распахнулись и я лицезрела ужасную картину: комната резко поменяла тона, стены были облиты вязкой красновато-черной жидкостью, пол местами подгоревший, камин полыхал в разы страстнее, от чего сидя даже в 4 метрах от него мне было неистово жарко. Краем глаза я заметила висевшую на веревке в правом углу комнаты бабушку с выколотыми глазами. Её синеватого оттенка тело  покачивалось легкими маневрами на жирного плетения веревке, что, даже не смотря на мое отношение к родственнице, приводило в леденящий ужас. Но даже это не было самым ужасающем во всей данной композиции.
  На моих ногах сидело оно! Существо улыбалось в гнилой улыбки, скалилось ею, поблёскивало своими желтыми, пустыми глазами и протягивало рукой коробку конфет.
— Девочкам неполо-ожено спать в присутствии незнакомцем. Девочки любят конфеты... Конфеты...
  Его глаза скакали с меня на коробку, с коробки на меня, будто предлагали угощение. 
— Бери, — скрипучим, затяжным голосом с легкими смешками простонал он. — На... 
  Я не соображала... Сама не понимая, что творю, я потянулась к коробке, открыла картонную крышку и... 
— НА!!! — нечеловеческим голосом крикнул он.
  В меня полетели чьи-то засохшие глаза, от чего рвотный рефлекс едва ли не дал бою. Рука мгновенно притиснула губы, а тело попятилось впритык к стене. 
  Увидев мою реакцию, он, словно издеваясь, схватил себя же за челюсть и начал трепать ей при каждом слове. Мерзкие, гнилые зубы кружились в ужасающем танце с длинным, неестественно жирным и слюнявым языком после каждого столкновения челюстей. 
— Тебе не понравилось? — с урывками от постоянных стыков челюсти спросил он.
  В ответ я молчала, закрыв лицо ладонями и пуская тихую слезу. Мне было страшно, я чувствовала себя, словно зверь, загнанный в угол. Уже было плевать, что оно сделает, я просто хотела чтобы это по-скорее закончилось.
  На пол минуты наступила тишина. Я искренне не хотела его видеть не хотела знать, что существо рядом!
— Кат-...-ру-.., — он сделал небольшую паузу. — -ся.
  Секунда и я стою на ногах. От удивления мои ладони сами распахнулись, глаза заболели от яркого дневного света, а руки опустились от непонимания. Я стояла в двух метрах от белого каменного фонтана, а ещё дальше находилось странное архитектурное здание с таким же непонятным кругом с узорами на внешней стене второго этажа.     
  По обе стороны от строения были узкие, старые улочки, подобны стилю Италии. Но как? Это не может быть Италия! Я же была дома, в Украине! Какая, к черту, Италия!? 
  Тут мои мысли перебил грубоватый голос проходящего мимо мужчины. Понятное дело, я не поняла, что он спрашивает, но внимание мое привлекло произношение носовых звуков, характерное Французскому языку. Франция? 
  Не растерявшись, я вмиг начала вспоминать уроки английского со школы и пытаться понять собеседника. 
— Извините, пожалуйста, можете говорить на английском? Я вас не понимаю. — наверняка, с кучей грамматических ошибок попросила я. 
  Мужчина удивился, после чего тыкнул деревянным посохом в мою пижаму, развернулся и ушел, проворчав что-то на французском. 
  Пижама? Точно! Я же стояла посреди улицы в чертовой новогодней пижаме, представлявшей из себя зелёную кофту и бежевые штанишки с красными носочками в полоску. Но все же, где я? Почему я здесь? 
  Лишь одной мысли о том, как нелепо я выгляжу хватило, дабы смутиться и попытаться скрыться с глаз прохожих. Идя в неизвестном мне направлении, я рассматривала территорию. На глаза мне попадались пока лишь утонченные, пышные наряды здешних девиц и строгие костюмы у мужчин. Были, на вид, и победнее особи. Засмотревшись на проходившую в десяти метрах от меня женщину, я и не заметила ребёнка, направляющегося прямиком на меня. Мы врезались друг в друга, от чего бедняга едва не упал. Да уж, мой темп и вправду был быстрым, по сравнению с другими прохожими. 
  Взору моему предстал маленького роста мальчик, лет около семи так точно. Светлые, желтоватые волосы, отдающие золотым блеском на солнце в команде с большими, украшенными сотней длинных ресниц ярко-зелёными глазами предавали ребёнку чрезвычайно симпатичный облик. Правда одет  он был в рванье, а чрезвычайная для его возраста худоба и серовато-белая фарфоровая кожа выдавали статус родителей. Вероятней всего он был не самым богатым в этом городке, селе или где там я находилась. 
— Эксъюзи-мо сил ву пле, же пунсэй ку-ву турнниэй ву драйт! — выдавились из мальчишки непонятные мне слова.
  Не знаю почему, но фраза его засела в голове громким эхом и повторялась из раза в раз. Ребёнок уже в ступоре наблюдал за мной, я же хотела, но не могла сказать ни слова, не сделать ни единого действия. 
— Эс-ту сава? — вопросительным и слегка взволнованным голосом промямлил он. 
  Понимая, что нельзя вот так вот стоять столбом, я все же нашла в себе силы поднять свои перепуганные глаза вместе с головой и посмотреть в столь живые глаза. 
— Кто ты..? — тихим шепотом вырвалась у меня фраза на родном языке. 
  Я ожидала увидеть вопрос или непонимание в его глазах, но незнакомец хитро ухмыльнулся. А могут ли люди так улыбаться? Ведь с каждой секундой гримаса искривлялась в ужасных формах: улыбка, в прямом смысле этого слова, соединяла два уха, глаза опустились под необыкновенно сильно опущенными злобными бровями, а глаза засеяли, словно проговаривая: "Ты сама знаешь."
  Окружающий нас мир внезапно начал исчезать: во стенах, земле, балконах появлялись маленькие черные дырочки, постепенно увеличивающиеся до неимоверных размеров и поглощающие все вокруг. 
  Секунда. Третья. Пятая. Где я..?