Ингегерд и альвы

Глава 1.

В окно, словно удар снежка, хлопнулся альв, смешно расплющив о стекло курносый носик и мохнатое тельце с кулак, затрепыхал стрекозиными крылышками, оттолкнулся и умчался в гущу снегопада. Уна проследила, как он мелькнул серебристым пятнышком среди снежных хлопьев, и у нее слегка закружилась голова, потому, что альв летел вверх, вопреки снегу.

Девушка посмотрела в оконное стекло и поправила пальчиками свои и без того безупречно ровные бровки, скорее угадала, нежели высмотрела в отражении нежный овал лица и красивые широко поставленные глаза. Хороша, нечего сказать. Да только смотреть на нее здесь некому. Кто будет любоваться ею здесь, на заброшенном хуторе, куда ее отселили по решению семьи.

В кухню вошел, припадая на правую ногу, Эгиль, ее двоюродный брат.

Эгиль бесшумно, словно стеклянные, сложил дрова в ящик перед печью, выбрал подходящее полено и принялся точными ударами ножичка скалывать лучину. Глядя на него, Уна в который раз пожалела, что он хром и молчалив. И, если признаться, простоват, неулыбчив, и не в меру задумчив, что хранило от него девичье сердце не меньше, чем его впалая грудь, сутулость и шарканье. Да и смущал его взгляд, когда он смотрел на Уну, как-то вдаль, словно сквозь нее. Впрочем, не ей было выбирать, с кем ей уживаться на хуторе бабки Кайсы.

-Что хмурая такая? – спросил он.

-Домой хочу, - сказала Уна.

-И я тоже хочу домой, - признался Эгиль, - здесь все тихо как-то… Я привык, к тому, что у нас в доме всегда полно народу…

Уна согласно вздохнула. Она тоже привыкла к тому, что и в ее доме всегда было полно народу: братья и сестры, работники, гости хутора, приехавшие по делам к ее родителям. Здешнее уединение было для нее пыткой, и единственным утешением сейчас для нее был разговор с двоюродным братом Эгилем, отселенным сюда из своей семьи так же, как и она.

У бабушки Кайсы было трое взрослых детей, у которых в свою очередь свои семьи. После того, как она овдовела, но не пожелала покидать свой дом и селиться у кого-то из своих детей, на семейном совете было решено помочь ей иначе. Уговорились от каждого семейства прислать ей в дом по внуку. Пусть шустрят по хозяйству на вымершем старом хуторе три пары молодых рук да ухаживают за бабушкой Кайсой, одинокой после смерти своего деда, а в последнее время сильно сдавшей. Хоть на это бабка Кайса еле-еле, но согласилась, и в ее дом с трех сторон съехались на лыжах Уна, Эгиль и Ингегерд.

Эгиль и Уна были в своих семьях младшими, последышами, на которых особых надежд в семье не возлагалось, и отселить их было одно удовольствие. Оба, как встретились у порога полузаброшенного хутора, сразу поняли, почему выбор пал именно на них. Но Ингегерд… Она же была старшей, первенцем в своей семье. Той самой, на которую на небогатом хуторе был самый что ни на есть расчет. Ее-то зачем засунули в столь глухое место? Ее же надо было как можно выгодней выдавать замуж, а не держать здесь, ведь по старшей выдают и младших, а у двадцатилетней Ингегерд подрастали и сестренки.

Как Уне ни было больно, а пришлось осознать, зачем здесь первая дочь из семьи дочери бабки Кайсы. Ингегерд сюда прислали за приданым. За хутором.

В первые же дни быстро определились обязанности. Эгиль, конечно, взял на себя мужскую работу по дому, Уна - женскую. А Ингегерд… а Ингегерд после жалоб бабки на здоровье нашла в лесу источник с лечебной водой и каждый день за ней ездила. По возвращению почти ничего не делала по дому, а только сидела да точила лясы с бабкой.

Уна это восприняла как личное оскорбление: кто-то работает, а кто-то стяжает. О мире между Уной и Ингегерд не могло быть и речи. Эгилю тоже была не по душе такая бесстыдная расчетливость и леность. По-настоящему поскандалить им всем не удавалось: при их первой открытой ссоре бабке Кайсе стало плохо, и она всем троим пригрозила, что выгонит их за ворота. Мол, она и не селится ни к сыновьям, ни к дочери потому, что не хочет участвовать в семейных дрязгах, а тут их к ней на дом привезли.

С тех пор Уна и Ингегерд не разговаривали. Как-то само собой перестал общаться с ушлой Инге и Эгиль. Но та и бровью не повела. Все продолжала ездить на источник, ничего не делая по дому.

Вот и оставалось Уне, стиснув зубы, работать в доме за двоих и отводить душу в жалобах Эгилю, а тот в последнее время и собеседник стал никакой, ушел в себя, больше говорил как-то сам с собой, совершенно некстати и ни о чем, едва кивая на слова Уны:

-Я сегодня видел ниссе, в хлеву. Он посыпал опилками пол… Чисто так стало…

-Ну, так на то и ниссе.

-Но он не боялся мне показываться… совсем людей не боится…

-М-да… - сказала Уна, - дожили. Ниссе работают там, где должны работать люди. Да вот только не все люди хотят работать. Кое-кто только развлекается!

Эгиль привычно закивал. Они разом глянули за окно, чтобы узнать, не идет ли та, которую помянули. Снег падал крупными распушенными хлопьями, словно великанши щипали на небе стаи лебедей. Сквозь снежные тучи осторожно пробивалось солнце, от чего снег казался разреженным, однако даль все же была непроглядна.

-Снежок, солнышко… Одно удовольствие гулять по такой погоде, - сказала Уна, - вот она и гуляет…

-Ну, от нее тоже есть хоть какая-то польза для бабки Кайсы, - сказал Эгиль, - все-таки каждый день ездит через лес. По любой погоде.

-Тоже мне подвиг! Вчера было солнце, сейчас снег, значит, завтра потеплеет. Пять-шесть верст на лыжах туда-сюда по лесной тропке это не путь для хорошей лыжницы! Да и ноша не тяжела… Вот скажи, это ж что заставляет ее приносить с источника только жалкие полкувшинчка? Она что, не может набрать воды с запасом?