Инкуб на сессию

Глава 1

Солнечный луч, наглый и бестактный, уперся мне прямо в веко. Я застонала, пытаясь зарыться лицом в подушку, но было поздно – сознание уже просыпалось, таща за собой ворох обрывков вчерашнего дня. Нет, не вчерашнего. Позавчерашнего. О дне дедлайна.

«Проект по световому дизайну интерьера кафе в стиле ар-деко».

Звучало изящно и сложно. На деле же превратилось в хаотичную груду распечаток, кривых скетчей в планшете и одну-единственную, выполненную в паническом угаре 3D-модель. Та модель, увы, больше напоминала не изысканное кафе, а подземный бункер с неоновой подсветкой, где в меню явно значились бы только тушенка и вода по талонам. И я сдала это. Боже правый, я действительно отправила это профессору Шену.

Сердце упало куда-то в район желудка и замерло там, холодным, тяжелым комом. Рука сама потянулась к телефону на прикроватном столике, заваленном обертками от шоколада и пустыми чашками. Экран ярко вспыхнул, ослепляя. Уведомлений – десятки. Мемы от Софи, спам от пиццерии, напоминание об оплате за Spotify, которое я игнорировала уже месяц… И одно новое письмо.

Отправитель: Декан факультета дизайна. Время получения: 23:47.

Он работал допоздна. Плохой знак.

Дыхание перехватило. Я села на кровати, обхватив колени. Открыть? Не открывать? Сделать вид, что телефон разрядился? Уехать в Тибет и начать новую жизнь?

Ладно, лирику в сторону.

Лучше узнать сразу. Как оторвать пластырь. Быстро, больно, зато потом только легкое жжение.

Я ткнула в иконку дрожащим пальцем.

«Уважаемая Лея Матье, – начиналось письмо. Уже нехорошо. Обычно мне писали „Дорогая Лея“ или просто „Лея“. „Уважаемая“ – это как „многоуважаемый товарищ“ перед расстрелом. – Рассмотрев Ваш итоговый проект по курсу „Световой дизайн“ и приняв во внимание Ваши предыдущие работы в этом семестре, комиссия в составе профессоров Шена, Альвареса и доцента Берти пришла к единодушному мнению. – Я закрыла глаза на секунду, мысленно готовясь к удару. – Ваш проект не только не соответствует заявленной тематике и техническому заданию, но и демонстрирует вопиющее отсутствие базовых знаний и приложенных усилий. Использование неонового синего в качестве доминирующего цвета для зоны отдыха (слайд 3) является прямым нарушением принципов психологии восприятия… бла-бла-бла… Для обсуждения сложившейся ситуации приглашаем Вас на беседу в деканат в понедельник, в 11:00. С уважением…».

Дальше я не читала. Телефон выскользнул из потных пальцев и упал на одеяло с приглушенным стуком. В голове стоял гулкий, оглушающий звон. «Вопрос о дальнейшем пребывании…». Это же красивая, бюрократическая форма фразы «Тебя вышвырнут отсюда к чертям, и мы все вздохнем с облегчением».

И все. Просто конец. Три года учебы. постоянные пересдачи – всё летело в тартарары. Мама… О, боже, мама. Её ледяной, разочарованный голос в трубке: «Лея, мы же договаривались. Это последний шанс. Я не могу бесконечно оплачивать твоё… времяпрепровождение. Мы, к сожалению, не миллионеры».

Слёзы подступили резко и обидно, горячей, соленой волной. Я схватила телефон снова, пальцы дрожали, смазывая отпечатки по экрану. Найти Софи. Найти Софи. Она всегда знала, что сказать. Или, что чаще, – что сделать. Софи была лекарством от всех моих бед, с острым языком и неистощаемым запасом энергии.

Она ответила на втором гудке. В трубке бушевала приятная фоновая какофония – смех, звон бокалов, далекая музыка, чей-то радостный возглас на испанском.

– Лея! Привет, солнышко! Ты где пропадаешь? Мы тут в «Канделябре» уже вторую питчу осилили, а тебя все нет! – ее голос был слегка охрипшим от смеха и, вероятно, от криков поверх музыки.

– Соф, – мой голос сломался на первом же слоге, превратившись в жалкий писк. – Софи, я всё завалила. Меня отчисляют. Официально. Письмо от декана.

На той стороне на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушенного «Эй, Соф, чья это куртка на стуле?» – на заднем плане.

– Что? Кого отчисляют? Тебя? Опять? – её тон сменился с вечериночного на деловой и собранный за полсекунды. Я слышала, как она отодвигает стул, шум фона притих – она явно вышла в коридор или туалет. – Лей, дыши. Глубоко. Сейчас не умирай. Говори по порядку, что случилось.

Я, всхлипывая и путая слова, выпалила про проект, про письмо, про «вопиющее отсутствие», про маму, про всю свою беспросветную, ни на что не годную жизнь, которая катилась под откос с дивным свистом.

– …а он еще написал «опасность возгорания»! Соф, как он мог! Это же просто 3D-модель! Она не может гореть! И синий… ну, мне показалось, что синий – это смело! Инновационно!

Софи вздохнула. Этот вздох я знала.

– Лея, Лея, Лея, – затараторила она, и в ее голосе снова появились энергичные нотки. – Во-первых, перестань реветь. У тебя появятся отеки. Во-вторых, Дюран – тот еще старый пердун, он всем такие письма шлет, чтобы кровь гонять и тонус поддерживать. Помнишь, он Бену в прошлом году писал, что его проект выставочного пространства «пропагандирует эстетику тоталитаризма»? А Бен просто бетон и стекло любит. Ничего, Бен жив, диплом получил. В-третьих, – её голос стал тёплым, заговорщическим, – сидеть сейчас дома, в пижаме с единорогами (а я знаю, что ты в ней), и реветь в подушку – худшее, что ты можешь сделать.

– Я не могу никуда идти, – хныкнула я, вытирая нос рукавом. Пижама и правда была с единорогами. Подарок мамы на восемнадцатилетие. «Для твоего внутреннего ребенка», – сказала она тогда. Внутренний ребенок сейчас был в полной, абсолютной жопе. – У меня лицо опухшее. И я даже встать с кровати не могу… Кажется, у меня депрессия. Клиническая.