"Инкубационный период жёлтой лихорадки"

Глава 1-2-1

Глава вторая. Инсайд заражение

1.

«Господи, как хорошо, что уже пятница и уже после обеда, и Игорь сегодня проставляется. Хоть расслаблюсь», – подумал Столповский Антон, допив в одиночестве очередную кружку растворимого кофе, убрав ее в шкаф и вновь рухнув в кресло. Он посмотрел на неиссякаемые залежи бумаги на столе и невольно ощутил раздражение. На телефон раздался звонок внутреннего вызова. Ощущение усилилось. Он поднял трубку и услышал голос Семена Альбертовича, который просил его срочно зайти. «Сейчас», – ответил он и, собрав волю в кулак, заставил себя встать. Антон, как обычно, зашел к прокурору и, пока подходил к стулу, невольно задумался о том, когда он выработал в себе этот прием, доведенный до механического автоматизма, что он даже не вспомнил бы, если бы его попросили описать, как выглядел коридор между его кабинетом и приемной прокурора именно сейчас, когда он неосознанно сделал эти несколько шагов. «Неосознанно, – подумал он. – Я большую часть последних лет живу просто на автомате, за исключением, пожалуй, тех отдельных дел. Но там-то никак…». Его размышления прервал прокурор, попросив присесть. «Видимо, опять что-то срочно. На днюху бы успеть», – подумал Антон и присел.

- Антон Леонидович, – начал прокурор, поджав нижнюю губу и опустив взгляд, – я тебя вчера забыл за дело Эрметова поблагодарить.

- Да не стоит, Семен Альбертович, – отмахнулся Антон, – там и адвокат подсобил. Не особо упирался по его защите.

- Он уже больше не будет упираться или не упираться, – строго сказал тот и посмотрел как-то отрешенно на Антона сквозь линзы очков.

- В смысле? – выдержав паузу недоумения и не дождавшись пояснений, спросил Антон.

- В том смысле, что его вчера вечером нашли мертвым в подъезде, – так же отрешенно смотрел прокурор.

- Как мертвым? Кто нашел? В каком подъезде? – Антон не верил тому, что слышит.

- Поздно вечером возвращался домой, ну и в подъезде дома, где живет, все и произошло. На первом этаже, – прокурор снял очки и упер широкий лоб в массивную ладонь. – Потом кто-то из жильцов заходил и обнаружил. Сразу сообщили, ну а мне только вот сейчас из их района прокурор позвонил.

- Ковалев? – машинально спросил Антон.

- Ну конечно, – устало поднял тот голову, – кто же еще.

- Да-а, – протянул Антон, не зная, что сказать. – А как это случилось? Лицо установлено?

- Нет, не установлено. Они не исключают версию, что тот споткнулся и сам упал. Там и лестница соответствующая, и плитка способствует, да и он, по-видимому, пьян сильно был. Экспертизу уже назначили.

- А записи с камер подъезда просмотрели?

- Не знаю, я не спрашивал об этом, но думаю, если бы что-то было, то Стас сказал бы.

Оба погрузились в дискомфортное молчание. Роман Борисович Ясный не особо импонировал Антону, но известие о смерти человека, которого он знал лично и достаточно близко благодаря работе, повергло его в глубокое раздумье. Если жизнь полна суеты, то смерть близкого, на время останавливает ее, заставляя задуматься: «А для чего все это?» И если душа еще не до конца очерствела, одеревенела или окаменела, то именно в такие моменты становится очень неприятно где-то глубоко внутри и досадно за то, что бессмысленно прожитые дни, недели, месяцы и годы, улетая в никуда, расширяют дыру апатии. Затем вдруг открывается, что она так глубока и огромна, что приходит понимание, что жизнь проживается в пустую, а умереть можно в любой момент. Буквально на несколько секунд или даже на долю секунды возникает настолько сильное ощущение отчаяния и безысходности, что хочется умереть, чтобы не нести ответственности перед самим собой за слабоволие в невозможности изменить свою жизнь. Но остановилось лишь собственное мироощущение. Маховики жизни, несмотря ни на что, продолжали работать, накручивая время и беспощадно перерубая сотни, тысячи и миллионы судеб, и вот уже собственный удел вновь брошен в водоворот миллиардных бессмыслиц. В этом водовороте миг осознания собственного «Я» вновь превращается в средство для достижения чужих единичных целей, и бесцельность личного существования проходит, от чего становится хорошо и спокойно, и вот уже ты сам тянешь руку, чтобы твою линию жизни завалили чужими и чуждыми тебе делами, чем угодно, лишь бы вновь не ощутить отчаяния и безысходности. И так до следующей трогающей душу смерти.

Те, чья душа уже настолько огрубела, что не может чувствовать этих терзаний и не слышать криков собственного отчаяния, знают, что все проходит и скоро пройдет и это, необходимо лишь время. Единственное, что нужно, это как можно скорее отдаться чему-нибудь легкому, как праздность, или низкому, как вредительство другим, чтобы быстрее и проще сказать самому себе: «Ну вот и это тоже прошло, ведь от меня ничего не зависело». Те незначительные колебания души, которые напоминают больше рябь на воде, в отличие от первых, у кого душевные муки сравнимы разве что с бурей на море, доставляют лишь легкое неудобство, которое, как они знают, скоро исчезнет. Главное – дождаться этого момента, а он обязательно придет, так как всегда есть кто-то, кто выше их, и именно для этого кого-то встает солнце и восходит луна.

Антон пока еще принадлежал к первой группе, и именно поэтому ему было так тяжело сейчас. Он вспомнил свою каждодневную рутину, которая теперь казалась рудиментом жизни, вспомнил то, как суетился, лишь бы разобрать эти кучи целлюлозы со следами проблем и бед других жизней. Он вспомнил, как делал видимость работы по совершенно незначительным делам, лишь бы успеть разгрести завалы бумаг, и вспомнил, как прикрывал свои отдельные дела, и задал себе вопрос: «А что в итоге?» Ответом было: «Ничего». Он с ужасом представил, что в этой, даже не суете, а возне, пройдет вся жизнь, и он, целый заместитель прокурора, ничего не сделает. Антон подумал о том, к чему приведут его каждодневные однотипные задачи и переживания, перемешанные со страхом по поводу того, что когда-нибудь его накажут за некоторые отступления от канонов службы. «Нет, надо двигаться дальше», – подумал он. Семен Альбертович вырвал его из собственной боли.