Инквизитор мне не пара

Глава 1

Тишина, воцарившаяся в стенах Академии после исхода, была не просто отсутствием звука. Она была живой, пульсирующей, зловредной субстанцией, которая давила на виски свинцовой плитой, заползала в лёгкие ледяными иглами, намертво впивалась в сердце и, казалось, высасывала из воздуха само время. Оллиана стояла посреди пустого, зияющего учебного зала «Зерцало Реальности», где ещё месяц назад — хотя это «ещё» ощущалось как целая эпоха — гремел смех, звенели сотни голосов, споривших о тонкостях запутывающих заклинаний и парадоксах временных петель, и густо пахло пылью древних фолиантов, порошком искажённой реальности для практикумов и тёплым, душистым печеньем с корицей, которое Алина, тогда ещё просто земная гостья, а не истинная пара ректора, приносила в особенно хмурые дни.

Теперь же здесь пахло пылью, забвением и тоской. Воздух стоял неподвижный, мёртвый, и даже частицы пыцы, плясавшие в редких лучах зимнего солнца, пробивавшихся сквозь высокие витражные окна, казались пеплом чего-то невозвратимого.

Она медленно провела ладонью по безупречно гладкой, холодной поверхности черного обсидианового стола их команды. На этом столе, испещрённом мелкими, оставшимися навсегда царапинами от неаккуратных манипуляций, их группа — она, безрассудный Олиз, гениальный Астрильд и верный Брант — однажды, в припадке ночного вдохновения и голода, вывела авантюрную формулу спонтанной трансмутации обычной воды в яблочный сидр. Эксперимент удался с поправкой на взрыв, окрасивший потолок в золотистый цвет, и лёгкое опьянение на следующей лекции по этике магии. Пятно от того зелья всё ещё виднелось у края столешницы, тёмно-янтарное, въевшееся в камень, безнадёжное и насмешливое, как зеркало её нынешнего положения. Она прижала кончики пальцев к этому пятну, словно надеясь через него, через эту застывшую каплю прошлого, дотронуться до того вечера, до их смеха, до ощущения, что мир лежит у их ног и готов подчиниться любой, самой безумной их идее.

«Почему именно я?»

Этот вопрос бился в её висках с навязчивой, неумолимой силой заклинания-паразита, которое, однажды проникнув в сознание, уже не выпускает. Он звучал в такт её шагам по пустым коридорам, отдавался эхом в тишине столовой, шептался на ухо, когда она пыталась заснуть. Почему ректор Аранер Волдмуд, этот чешуйчатый, непроницаемый деспот с глазами расплавленного золота и душой, выкованной, казалось, из ледяной стали, отправил её друзей в неизвестность, в разверзшуюся бездну между мирами, а её, Оллиану, оставил здесь — в этом роскошном, безупречном каменном саркофаге воспоминаний? Чтобы мучить? Чтобы наблюдать, как она сходит с ума? Или в этом был свой, извращённый, драконий смысл, недоступный её человеческому пониманию?

Гнев, старый знакомый, почти уютный в своей простоте и ярости, поднялся из самых глубин её существа, разливаясь по венам жгучим, раскалённым эликсиром. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели, и острые, коротко подстриженные ногти впились в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы. Но это был не просто гнев. Это была ярость. Та самая, первородная, что клокотала в роду её матери-дракона, та самая, что заставляла драконье сердце, обычно спящее глубоко в её человеческой груди, биться с дикой, первобытной частотой, наполняя кончики пальцев опасным покалыванием необузданной, первозданной магии. От этого в горле пересыхало, а в ушах начинал звучать далёкий, но ясный рёв.

— Волдмуд, — прошипела она в гробовую тишину зала, и слово, сорвавшееся с её губ, отозвалось холодным, насмешливым эхом, помчавшимся по мраморным колоннам к самому потолку, расписанному фресками о торжестве разума над стихией. — Ты получишь по заслугам. Я вырву у тебя правду когтями, если понадобится. Я обещаю.

Но прежде чем мстить, нужно было спасать. Друзья. Каждый прожитый без них день ощущался не как отрезок времени, а как маленькая, изощрённая смерть. Каждое утро она просыпалась с ледяным, тяжёлым комом в груди и острым лезвием немого страха в горле: а живы ли они? Целы ли? Не попали ли в один из тех адских миров, о которых рассказывали страшные истории на ночь, — где магия была смертельным ядом, а небо вечно разорвано молниями вечной войны? Олиз с его беспечной, заразительной улыбкой и вечной, неистребимой тягой к приключениям, которые всегда оборачивались разрушением ровно половины лабораторного оборудования. Астрильд, тихий, сосредоточенный мудрец, способный часами, с горящими глазами, объяснять теорию пространственных складок, рисуя формулы прямо в воздухе. Брант, верный, сильный, непоколебимый, её щит в любой потасовке и её тихая гавань в бурях академической жизни… Они были её семьёй, её кланом, её стаей, когда родная семья рассыпалась в прах. Они заменяли всё.

Их исчезновение было не ошибкой, не трагической случайностью. Оно было актом изощрённой, хладнокровной жестокости. Они не пропали в бою с тёмными силами, не стали жертвами провалившегося рискованного эксперимента. Они исчезли в момент своего наивысшего, оглушительного триумфа. Именно они, вопреки воле самого Волдмуда, сломав множество запретов и едва не поплатившись жизнями, нашли способ вернуть ему, древнему дракону-отшельнику, его «истинную пару», Алину, потерянную между мирами. Они сделали его счастливым. Против его собственной, ожесточённой воли. И он, вместо благодарности, вместо наград, устроил им такую месть, которая была достойна лишь самых мрачных легенд о драконьей злопамятности.

Оллиана отвернулась от стола и прошла к огромному, арочному окну, целиком охваченному причудливыми, морозными узорами. За ним, как за матовым стеклом, простирались замёрзшие, безжизненные сады Академии, а дальше, уходя в белую пелену снежной дымки, сизые, вечные горы Алиады. Где-то там, за пределами видимости, за границами этого знакомого, ставшего вдруг враждебным мира, были они. Может, в одном мире, а может, раскиданные по разным вселенным, как семена, развеянные ураганом.

— Я найду вас, — прошептала она, прижав горячий лоб к ледяному, обжигающему стеклу. Слово запотело, оставив мокрый след. — Что бы мне для этого ни пришлось стать. Что бы ни пришлось сломать. Что бы это ни стоило.