Инквизитор под прикрытием

Глава 15

Пахнуло приглушенными, уже почти неощутимыми ароматами еды. Обычно все заказы ведьм из кафе-гостиной появлялись сначала здесь. Затем духи-собутыльники телепортировали блюда на столики.

Ведьмы предпочитали простую еду. Такую скорее ожидаешь встретить на кухне где-нибудь в спальном районе, в уютной квартире молодой семьи, все хозяйственные хлопоты которой взяла на себя энергичная бабушка. «Что вам сегодня приготовить?» — спрашивает она с утра, пока дети собираются на работу, а внучка-первоклассница, зевая и канюча, плетется в ванную чистить зубы. И дочь на бегу отвечает: «Ой, нам все равно». И бабушка ворчит: «Никакой фантазии не хватит каждый день разносолы выдумывать». А потом идет на кухню и готовит что-нибудь привычно домашнее, но до умопомрачения вкусное. Борщ, рагу, нежное картофельное пюре с зеленью, творожную запеканку…

В детстве у Евы была подружка из такой семьи. И Ева, которую воспитывал и в меру умений кормил дедушка, обожала проводить у нее время. Дружба рассыпалась только через пятнадцать лет, когда в нее вмешался город. И преподнес непрошеный магический дар вместе с новой жизнью, отказаться от которой Ева уже не смогла…

…Она втянула носом воздух и ненадолго замерла посреди кухни. А это была именно кухня ковена. Дефоссе стоял рядом и терпеливо ждал, пока схлынут детские воспоминания. Он словно читал мысли — хотя что, к подземникам, он мог понять?

— Полагаете, на кухне лучше всего проводить время наедине? — Вынырнув из океана бессвязных мыслей, Ева сказала первое, что пришло на ум. — Нет, это правильно. Чем ближе к еде, тем лучше. Только разве она тут есть? В ковене ничего не готовят, все заказы в кафе-гостиной появляются из городских ресторанов.

— Знаю. Но нам хватит.

И он жестом поманил Еву за собой.

Та помедлила, хмыкнула про себя и пошла следом.

Мутный тип снова что-то затеял. Оставалось гадать, чего он хотел и зачем ему понадобилось общество Евы. Нет, она была не против. Не искала подвох специально, не боролась со своими чувствами и не боялась остаться обманутой и с разбитым сердцем. Просто не питала иллюзий. А чувства… Сложно испытывать что-то серьезное, когда играешь в любовь, ни на миг не воспринимая игру всерьез?

Не этим ли руководствовался и Дефоссе?

— Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами… — пробормотала Ева задумчиво. И остановилась на пороге, увидев, куда Дефоссе ее привел.

Это оказался балкон. Она бывала на кухне ковена, но не интересовалась, что находится в конце этого небольшого лабиринта из нескольких помещений, перетекающих одно в другое. К тому же кухню устроили на первом этаже, окна выходили в глухой угол, где за зданием ковена возвышался унылый бетонный забор, а за ним — гаражи…

Балкон бесстыдно попирал все законы логики. С него открывался вид на оживленный проспект. На ту сторону выходили окна кабинета Элен и еще каких-то отделов.

Впрочем, в здании ковена нельзя было верить архитектуре и географии. Окно в северной стене могло впускать в комнату нежное рассветное солнце, а спускаясь по лестнице вниз, всегда можно было очутиться на крыше. Так что удивляло Еву только одно — почему Дефоссе не поленился исследовать все углы ковена.

— Знаешь, — осторожно сказала она, — в феврале меня как-то не тянет гулять на балконе… даже если с него можно наблюдать за полетом снеговиков.

Летали снеговики, конечно, не в том обличье, в котором смертные привыкли видеть их в городских дворах. Зато они были единственным видом тварей, которых смертные могли создать. Горожане не знали, что, стоит им слепить снеговика, как он обретает душу. И через пару часов эта душа, прозрачная, почти невидимая, вырывается из тела и несется вихрем по улицам, закручивая падающий снег порывами ветра и швыряя его в лица прохожим. И тогда прохожие недовольно морщатся и ворчат: «Ну блин, идешь на работу — ветер в лицо, возвращаешься — опять в лицо. Куда ни пойди, снег лепит в физиономию!»

Но с балкона пляшущие на ветру души снеговиков выглядели даже красиво. Казалось, нет никакой Большой Охоты, и по городу не носятся сонмы тварей, пожирая, лишая разума, превращая в пыль или убивая все на своем пути. Лишь вдали мелькали темные тени, но их скрывала живая ажурная завеса падающего снега. Она дышала, шевелилась, взлетала к небу снежными волнами, складывалась в развевающиеся на ветру пряди, вздувалась воланами, повинуясь порывам ветра. Снег вихрился, как разумное существо. Испуганное, потерянное существо, озирающееся в ужасе и мечущееся в поисках выхода.

Как знать, что на самом деле чувствуют души снеговиков? Они не просили, чтобы их создавали.

…Дефоссе повел рукой, плетя узор. До него Ева не видела, чтобы кто-то колдовал так — неуловимыми стремительными движениями пальцев, точно чары ткались на самых кончиках без его участия. Ледяной воздух тут же потеплел, а порывы ветра захлебнулись, врезавшись в невидимую преграду. Балкон был не застеклен.

Затем с него исчез снег. Проступили очертания столика и мягких кресел. На столике вспыхнула лампа, и обивка кресел заиграла едва заметными искорками, вплетенными в дорогую гобеленовую ткань. На одном из кресел свернулся мягкий плед.

Мебель была во вкусе Элен. Весь балкон будто перенесли сюда откуда-то с тайного этажа, куда не было дороги простым ведьмам.

— Элен собирала свой этаж из кусочков здания, — пояснил Дефоссе. — На самом деле в кухне нет двери на этот балкон. Но раз я все равно его нашел, сегодня он будет нашим. Любишь глинтвейн?

Ева усмехнулась, прошла к креслу и устроилась в нем, разворачивая плед. Ткань была такой мягкой, что ее не хотелось выпускать из рук. Ева постаралась не думать, что плед, наверное, тоже принадлежал кому-то из советниц Элен. И что руки, которые касались его несколько часов назад, сейчас уже мертвы.

— Ничего не имею против глинтвейна. Но только если ты сваришь его сам, — сказала она. — Я уже, кажется, говорила, что обожаю, когда мужчины что-то делают для меня. Особенно те, которые зачем-то вызываются изображать моего возлюбленного.