Инспектор артефактов

Пролог

1.

20 лет назад.

В тот вечер дождь был другим. Тяжёлый, обречённый. Казалось, что город решил смыть с себя всё лишнее.

В Питере дождь всегда разный, но никогда просто дождь. Летом он почти невесомый. Выходишь без зонта, а через десять минут уже промок до нитки. Осенью злой и хлёсткий, сбивает листья и заставляет прятать лицо в воротник. Зимой — мерзкая морось, пробирающая до костей. Но не такой.

Фонари на набережной горели тускло, свет дробился в лужах.

Я стоял на крыше заброшенного здания на Петроградской стороне и смотрел вниз. Город, знакомый с детства, расплывался — становился чужим.

— Сосредоточься, — голос Глеба прозвучал справа, глухо из-за шума дождя. — Город никуда не денется. А мы — можем.

Я повернул голову. Глеб стоял в двух шагах, прислонившись к кирпичной трубе. Его лицо скрывал капюшон, но я знал — он улыбается. Глеб всегда улыбался перед выходом. Говорил, страх и веселье — это одно и то же, просто разные стороны одной монеты.

— Я готов, — сказал я.

И сам услышал, как это звучит — чужими словами. Если бы он сейчас сказал «иди домой», я бы ушёл. И ненавидел бы себя за это всю жизнь.

Глеб шагнул вперед, оказался рядом, положил тяжелую руку мне на плечо. Я ощущал его силу — не физическую, другую. Ту, что делала его лучшим инспектором своего поколения. Она отзывалась во мне лёгким покалыванием в позвоночнике, будто рядом стоял не человек, а источник энергии, готовый прорваться наружу.

— Смотри, — Глеб кивнул вниз, на здание напротив. — Видишь?

Через дорогу стоял старый доходный дом. В обычной жизни он ничем не отличался от сотен других: облупившаяся штукатурка, грязные окна, арка во двор-колодец. Но сейчас, в свете фонарей и под косым дождём, он казался живым.

Дом был расселён. Часть окон пустовала, с тёмными провалами вместо стекол, другие — забиты фанерой. Но кое-где ещё висели занавески — выцветшие, забытые. И именно они сейчас шевелились.

Из окон третьего этажа не горел свет, но шторы двигались. Не от ветра — в ту ночь окна были закрыты. Стекла едва заметно дрожали, будто кто-то бился изнутри — и не мог выбраться.

Воздух вокруг дома был густым, тягучим, как кисель.

— Третий уровень, — сказал Глеб. — Не меньше. Они нарабатывали его полгода, может, больше. Видишь? Третий этаж. Квартира со шторами. Там. Их трое. Может, четверо. Один из них умеет с этим работать.

— Сектанты?

— Хуже. Бывшие наши — и они помнят, как мы работаем.

Я резко повернулся к нему. Глеб скинул капюшон, и я увидел его лицо: спокойное, почти безмятежное, с лёгкой щетиной и глазами, которые в темноте казались чёрными провалами.

— Перебежчики, — сказал Глеб. — Ушли два года назад. Считали, что Контора слишком мягко обращается с артефактами. Хотели использовать их по-настоящему. Не хранить.

— И что с ними стало?

— Один сдох — артефакт сжёг ему мозг. Ещё двое в розыске. И двое — здесь. Они нашли какую-то древнюю штуку на севере, притащили сюда и теперь пытаются её активировать. Если получится — весь квартал может уйти под землю.

Глеб говорил это так, будто обсуждал погоду — без надрыва, без пафоса. Я смотрел на него и не мог понять, как можно быть таким спокойным, когда где-то там, в ста метрах от нас, люди играют с силой, которая может уничтожить нас всех. Или он просто уже всё для себя решил.

— Почему мы не взяли группу захвата? — спросил я.

— Потому что начальство решило, что двое справятся. — Глеб усмехнулся. — И потому что если мы придём сюда с десятком стволов, они успеют активировать артефакт раньше, чем мы войдём. Нам нужно тихо, быстро и без свидетелей — так, чтобы никто даже не понял, что здесь что-то было.

Он вытащил из-за спины небольшой свёрток, развернул ткань. Внутри был нож — не тот, которым режут хлеб, и не тот, который носят в кармане. Это был атам: ритуальный нож с изогнутым лезвием и рукоятью из почерневшего серебра. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок.

— Артефакт? — спросил я.

— Второй уровень. — Глеб повертел нож в руках. — Режет пространство, как масло. И не только его — он отрезает варианты, оставляя только один, тот, который ты выбрал. Им открывали порталы ещё в шестнадцатом веке. Сейчас он мой. Взял у Петровича под расписку.

— Правила, — сказал Глеб, и голос его изменился, стал жёстче, холоднее. — Первое: ты делаешь то, что я говорю, без вопросов. Второе: если что-то пойдёт не так — уходишь. Не пытаешься меня спасти, не геройствуешь. Уходишь и вызываешь подкрепление. Третье: не чувствуешь ничего. Ты — инструмент, и инструмент не имеет права сомневаться в руке, которая его держит.

— Я понял, — сказал я.

— Нет, не понял. — Глеб шагнул ко мне, взял за плечи, заглянул в глаза. — Ты сейчас дрожишь. Не от холода — ты боишься. И это правильно. Но когда мы войдём туда, страха быть не должно. Он тебя убьёт. Не они — он сам. Ты понял?

Я кивнул — слишком быстро, как будто пытался убедить в этом не его, а себя.

Сердце бешено стучало — ведь это было одно из моих первых заданий. Я попытался выровнять дыхание — как учил меня Тензин.