Институт благородных девиц попаданки

Глава 10

После ужина мы распрощались с той же ледяной, отполированной учтивостью, что и встретились, и разошлись по своим покоям. Я прошла в свою спальню, чувствуя, как с плеч сваливается тяжелая, невидимая мантия хозяйки и преподавателя, и обнажается до дрожи измотанная, переполненная страхом натура. Нервы были натянуты до предела, каждая струна внутри звенела от напряжения, и любая мысль, как преследователь, возвращалась к одному – к завтрашнему дню, к урокам, к тому пронзительному, сканирующему взгляду Ричарда, который, казалось, видел все мои тайные слабости.

Сон не шел. Он был миражом, недостижимой роскошью. Я ворочалась на постели, как раненое животное, впиваясь взглядом в знакомые до боли очертания балдахина, которые в густеющем полумраке приобретали зловещие, искаженные формы. Каждый скрип половицы за стеной, каждый приглушенный шорох ночного ветра, бьющегося о стекло, заставлял мое сердце бешено колотиться, выпрыгивая из груди. Мне повсюду чудился он, Ричард, – его бесшумная поступь, его холодное дыхание за спиной. Казалось, он уже начал свою ночную, негласную ревизию, проникая в самые потаенные уголки моего мира, пока я беззащитна.

Когда усталость, наконец, поглотила меня, и я провалилась в беспокойный, прерывистый сон, кошмары не заставили себя ждать. Они накатили волной, удушающей и безжалостной.

Мне снилось, что я стою у доски в своей же аудитории, но вместо живых, любопытных лиц учениц передо мной сидят ряды безликих чиновников в идентичных, темно-синих мундирах. Я пытаюсь рассказать лекцию, вкладываю в это все силы, но из моего горла не выходит ни единого звука, лишь беззвучный, панический шепот. А с последней парты на меня смотрит Ричард горт Альдор. Его лицо – неподвижная маска, но глаза горят холодным, фосфоресцирующим светом, как у ночного хищника. Он что-то медленно и методично выводит пером в огромном фолианте, и скрип его пера звучит оглушительно громко, заглушая все, словно скрежет разрываемого металла, но в тысячу раз ужаснее.

Потом сцена переменилась, сменившись знакомым ужасом погони. Я бегу по бесконечным, погруженным во мрак коридорам замка, а его шаги – ровные, неумолимые – эхом звучат у меня за спиной, приближаясь. В руках я судорожно сжимаю кипу своих бесценных конспектов, но листы, скользкие от пота на ладонях, постоянно выскальзывают из дрожащих пальцев и разлетаются по сторонам, превращаясь в стаю испуганных, хлопающих крыльями бабочек, уносящих с собой крупицы моего разума. Я понимаю, с животным ужасом, пронзающим все естество: если он догонит меня, все пропало. Все, ради чего я жила этот год. Но ноги становятся ватными, тяжелыми, как из свинца, а воздух вокруг сгущается, становится вязким и тягучим, как мед, не давая сделать и вздоха.

Вдруг я оказываюсь в своем кабинете. На моем столе, там, где обычно лежат кипы бумаг и книг, покоится один-единственный лист. Приказ о немедленном закрытии института. Он отмечен огромной, кроваво-красной печатью, похожей на свежую рану. А через стол сидит Ричард. Он улыбается, но в его улыбке нет ни капли тепла, лишь ледяное торжество и безразличие.

– Несоответствие стандартам, профессор, – говорит он, и его голос раздается сразу со всех сторон, гулкий, многоголосый и абсолютно безжалостный, заполняя собой все пространство. – Ваш наивный эксперимент окончен. Навсегда.

Я проснулась от собственного стонущего, заглушенного всхлипа, сердце колотилось бешено, застряв где-то в горле, мешая дышать. В комнате царил предрассветный серый полумрак, полный зловещих теней. Одеяло сбилось в беспомощный комок у моих ног, а простыня подо мной была холодной и влажной от пота. Я села на кровати, обхватив колени дрожащими, ледяными руками, и прижалась лбом к коленям, пытаясь загнать обратно рыдания, подступавшие к горлу. И до самого рассвета, до тех пор, пока за окном не проступил бледный, безрадостный свет, я сидела так, замерзшая и одинокая, прислушиваясь к давящей тишине и пытаясь отогнать прочь цепкие, холодные щупальца страха, оставшиеся от сна. Новый день, медленно вползающий в окно, обещал стать самым тяжелым и решающим испытанием за всю мою жизнь. И я чувствовала себя абсолютно разбитой, еще не начав его.

Быстро приведя себя в порядок, сбросив с лица следы бессонной ночи ледяной водой из кувшина и облачившись в самое строгое, почти аскетичное свое преподавательское платье из темно-серой шерсти, я спустилась в обеденный зал. Каждый шаг давался с усилием, будто ноги были налиты свинцом. Ричард горт Альдор уже сидел там, на том же месте, что и вчера, с тем же невозмутимым, почти отстраненным видом статуи. Он изучал содержимое своей изящной фарфоровой чашки с чаем, словно это был древний, испещренный тайнописью манускрипт, а не просто ароматный напиток. На этот раз мы не обменялись даже формальными, ничего не значащими любезностями. Мы позавтракали в полной, гнетущей, давящей тишине, которая нарушалась лишь звенящим в ушах звоном приборов о фарфор и отдаленным гулом замка, пробуждающегося ото сна. Я едва чувствовала вкус овсяной каши с душистым медом – плотный, горячий комок нервного напряжения в горле мешал не только глотать, но и дышать.

Наконец, советник, закончив свою порцию с обезоруживающей аккуратностью, отодвинул свою пустую тарелку и бесшумно поднялся, его движения были плавными, выверенными и пугающе точными, как у хорошо отлаженного механизма.

– Если вы не против, профессор, я хотел бы поприсутствовать на вашем сегодняшнем первом занятии. – Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день, и таким же холодным, без единой эмоциональной ряби. – Что у вас сейчас планируется по расписанию?

Я медленно отставила свою почти полную чашку, стараясь, чтобы пальцы не выдали внутренней дрожи. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный узел. Судьба приготовила именно тот урок, к которому я вчера так нервно и безуспешно пыталась подготовиться, чьи конспекты теперь были испорчены каракулями тревоги.