Институт благородных девиц попаданки

Глава 11

После моего занятия девушки, еще возбужденные необычным уроком, разошлись – сначала на изощренные хитрости светского этикета к мадемуазель Люмерсан, потом – на оттачивание плавности движений на танцах и, наконец, на постижение тайн небесных светил к старому Торбину. У них выдался относительно свободный от моих предметов день. Я почти не сомневалась, что Ричард Альдор, верный своей тактике тотального контроля, захочет присутствовать и там, и там, выискивая изъяны в каждой детали. И, конечно, я не могла ему в этом препятствовать – любая попытка ограничить его перемещения была бы расценена как попытка скрыть недостатки.

Сама же я, с трудом переведя дух, отправилась в свой кабинет – писать подробную лекцию к завтрашней паре по географии, пытаясь хоть ненадолго отвлечься от гнетущего чувства постоянного наблюдения.

Я углубилась в конспект по географии торговых путей эльфийских кланов, пытаясь выстроить сложный материал так, чтобы он был одинаково понятен и впечатлительной драконице Ингитре, и прагматичной орчихе Борге. В воздухе неподвижно витала знакомая, почти успокаивающая смесь запахов старой бумаги, расплавленного воска для печатей и давно остывшего, забытого чая в моей фарфоровой чашке. Я уже мысленно отмечала про себя, что пора бы пополнить запасы чайных листьев у странствующих торговцев, как в дверь резко, без всякой предварительной осторожности, постучали. Стук был не просто громким, а отрывистым, властным, исполненным нетерпения и явного, не скрываемого раздражения.

– Войдите! – крикнула я, с обреченной тоской откладывая перо и чувствуя, как по спине пробегают мурашки предчувствия новой беды.

Дверь распахнулась с такой силой, что ее массивное дубовое полотно едва не стукнулось о стену, и в кабинет вплыла, словно величественный и гневный корабль под алым парусом негодования, Изабель горт Люмерсан. Ее обычно безупречная, скульптурная осанка была еще прямее, если это вообще было возможно, а на бледных, как истонченный фарфор, щеках горели два ярких, неестественных пятна гнева, словно ее укусили за лицо. Ее длинные, тонкие пальцы, сжатые в белые от напряжения кулаки, так сильно впивались в складки безупречно гладкого платья графитового цвета, что ткань грозила порваться.

– Профессор, – ее голос, обычно холодный и ровный, как отполированная поверхность замерзшего озера, сейчас звенел, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. В нем слышались вибрации ярости и оскорбленного достоинства. – Я вынуждена заявить вам самый решительный и безоговорочный протест!

Она замолчала, грудь высоко вздымалась под строгим фасоном платья, словно ей не хватало воздуха. Она стояла, словно ожидая немедленной и безоговорочной капитуляции с моей стороны. Я молча указала ей на кожаное кресло для посетителей, но она с презрением проигнорировала жест, продолжая стоять посреди кабинета, как живой монумент оскорбленному профессионализму и попранному этикету.

– Этот… этот человек! – она выдохнула слово с таким леденящим презрением, будто это была неприличная уличная кличка, а не официальная должность. – Этот советник! Он присутствовал на моем занятии по этикету! Сидел сзади, в тени. И не просто сидел, изображая мебель. Он наблюдал. Его взгляд… его пристальный, невыносимо анализирующий, бесчувственный взгляд висел у меня за спиной все занятие, словно лезвие гильотины! Я не могу, я не в состоянии работать в таких унизительных условиях! Это грубейшим образом нарушает все педагогические принципы и разрушает саму суть учебного процесса! Девушки нервничали, сбивались, путали поклоны, а я… я чувствовала себя дрессированной обезьяной в зверинце, которую разглядывают сквозь прутья клетки!

Она сделала резкую паузу, чтобы перевести дух, ее ноздри трепетали. От нее исходил едва уловимый, но резкий запах дорогих духов, смешанный с запахом адреналина.

– Я преподаю тончайшие нюансы поклонов, идеальное положение рук за столом, модуляции голоса, способные усмирить разгневанного герцога! Это высочайшее искусство, требующее предельной концентрации, утонченности и доверительной, почти интимной атмосферы! А не… циркового представления для скучающего столичного чиновника! Я требую гарантий, что на моих дальнейших занятиях его не будет! Или я не ручаюсь за качество обучения и за сохранность репутации этого заведения!

Она умолкла, сверкнув на меня глазами, в которых бушевала настоящая буря из гнева, оскорбленной гордости и паники. Я смотрела на нее, понимая каждую ее эмоцию, каждую прожилку ее ярости лучше, чем кто-либо другой. Ведь всего пару часов назад я сама, стоя у доски, ощущала на себе тот же самый пронизывающий, обезличивающий взгляд. Но я также, к своему собственному сожалению, понимала всю тщетность и опасность ее «требований». «Требовать» что-либо от проверяющего, наделенного всей властью столичного Департамента, было не просто легкомыслием – это было самоубийством для всего института. Мне предстояло найти слова, чтобы усмирить этот ураган, не позволив ему разрушить все, что мы с таким трудом строили.

– Найра Изабель, – начала я как можно спокойнее, чувствуя, как от ее гнева в воздухе буквально трещат молекулы, – я прекрасно понимаю ваши чувства. Поверьте, я сама сегодня утром, стоя у доски, испытывала нечто подобное. Казалось, его взгляд прожигает затылок насквозь. Но советник Альдор действует в рамках своих полномочий. Он имеет полное и неоспоримое право присутствовать на любом занятии, в любое время. Это входит в суть его инспекционной проверки. И наша с вами общая задача – не поддаваться этому давлению, а, наоборот, демонстрировать наш высочайший профессионализм именно в таких, стрессовых условиях. Показать, что истинное качество нашего образования – это не показной фасад, а прочный фундамент, который не колеблется от того, смотрит на нас кто-то со стороны или нет.