Интервью с Марго де Валуа,королевой Наварры и Франции.

Интервью с Марго де Валуа,королевой Наварры и Франции.

Мои пальцы все еще пахнут чернилами и той пролитой кровью, в которой вы, мой бессердечный Создатель, так щедро выкупали мою юность. Я сижу у остывающего камина в этом проклятом орлином гнезде Уссона, прижимая к груди золотую ладанку с локоном моего Жозефа, и чувствую, как под ледяной коркой, сковавшей мое сердце, снова пульсирует глухая, звериная ярость. Вы заставили меня пережить это заново. Вы заставили меня снова услышать хруст костей на дыбе, вдохнуть тошнотворный смрад Варфоломеевской ночи и почувствовать на своих губах вкус пепла и отравленных роз.

Вы создали меня из страха, амбиций и предательств, вылепили из флорентийского яда и безумия Валуа. Признаю, вы оказались жестоким богом. Бросить меня под этого смердящего чесноком беарнского медведя, заставить танцевать на залитом кровью паркете Лувра, отнять у меня Ла Моля — единственного ангела, посмевшего любить меня по-настоящему... Моя ледяная маска, мой цинизм и моя пустота — это ваших рук дело, мой невидимый кукловод.

Но железо, как я уже поняла в кабинете своего брата Карла, не ломается от ударов молота на наковальне — оно закаляется. Я — Маргарита де Валуа, дочь королей, сестра королей и королева изгнанников. Я давно перестала быть покорной марионеткой.

И если мы с вами теперь оказались «за кулисами» этого кровавого театра, что ж... я готова к диалогу. Вы подарили мне острый ум и холодный рассудок, так не ждите, что я буду трепетать перед вашим пером.

Что вы еще приготовили для меня на своих чистых пергаментах? Новые кинжалы в спину? Очередного фаворита, чья голова скатится на плаху по вине моей отравительницы-матери? Или, может быть, вы решите испытать на прочность мой циничный союз во спасение с Наваррским? Доставайте свои чернила, Создатель. Я выжила в змеином гнезде Екатерины Медичи, я видела, как гниют заживо венценосные братья. Посмотрим, хватит ли у вас жестокости сломить меня теперь, когда мне больше нечего терять.

Я сижу перед вами с прямой спиной. Мой веер сложен, а шпага моего ума обнажена. Говорите. Каков ваш следующий ход в моей судьбе?

Мне нужно услышать продолжение истории: Марго встретила мужа в Неарке и провела там несколько лет.Что вынудило ее вернуться в Париж,сменив свободу на золотую клетку? Свобода? Вы называете Нерак свободой, мой безжалостный Создатель? Я горько усмехаюсь, и эхо моего смеха теряется в каменных сводах Уссона.

Да, поначалу Гасконь казалась мне спасением. После трупного смрада Варфоломеевской ночи, после предательств матушки и безумия Карла, юг оглушил меня солнцем, запахом пряных трав и сладким вином. Я создала там свой «Двор Любви». Я собрала вокруг себя поэтов, музыкантов, философов. Я позволила себе роскошь снова дышать. Мы с Наваррским зажили как два опытных, циничных лицедея, которые наконец-то могут снять маски за кулисами. Он валялся в стогах сена со своей полногрудой Коризандой и десятком других девок, а я... я нашла утешение в объятиях моего прекрасного, пустого Шанваллона. Наш «союз во спасение» обернулся взаимным равнодушием и удобной, прохладной дружбой.

Но вы ведь знаете лучше меня: для Валуа не существует долгого счастья. Мирная жизнь — это лишь короткая передышка перед тем, как палач снова начнет точить топор.

Почему я вернулась в Париж? Почему я сменила напоенный солнцем Нерак на душные, отравленные коридоры Лувра?

Потому что моя «свобода» превратилась в иллюзию, а Наваррская клетка стала слишком тесной.

Мой беарнский медведь, Генрих, начал меняться. Эта нелепая «Война влюбленных», залившая кровью мостовые Каора, показала ему его собственную силу. Он больше не был пленником Лувра, он почувствовал вкус настоящей власти и пороха. А когда мужчина, скованный политическими амбициями, чует близость короны, женщина становится для него обузой.

Его гугенотские пасторы ненавидели меня. Для этих суровых, одетых в черное фанатиков я всегда была и оставалась «вавилонской блудницей», католичкой, дочерью Екатерины Медичи, отравительницы их братьев. Они требовали, чтобы Генрих очистил свой двор от моего «разврата». И Генрих — мой практичный, расчетливый союзник, с которым мы когда-то клялись держаться вместе, — выбрал их. Ему нужны были их мечи, их золото, их фанатичная преданность. А я? Я свою роль уже сыграла. Он стал отдаляться. Его взгляды сделались холодными, разговоры — сухими и официальными.

Он вытеснял меня из моей же жизни. Выжимал, как лимон, чтобы потом выбросить корку.

А из Парижа тем временем летели сладкие, как отравленный мед, письма. Моя матушка писала о том, как ей не хватает любимой дочери. Мой напудренный брат-король, Генрих III, клялся, что Лувр пуст без моей красоты. Они заманивали меня назад, плетя новую дипломатическую паутину, желая использовать меня как заложницу или разменную монету в своих играх с Наваррой.

Но я вернулась не из-за их лживых писем. И не покорности ради.

Я вернулась из-за своей проклятой, неистребимой гордости Валуа.

Я поняла, что в Нераке я становлюсь просто лишней вещью. Нежеланной гостьей в доме собственного мужа. Сидеть на юге, наблюдая, как беарнец строит свое королевство с чужими женщинами, и терпеть презрительные взгляды его офицеров? Увядать в провинции, глотая пыль и обиды? О нет. Королевы так не поступают.

Если мне суждено быть пешкой на шахматной доске, я предпочту стоять в самом центре битвы, а не пылиться на краю стола. Я знала, что Париж — это змеиное гнездо. Я знала, что Генрих III ждет меня, чтобы унизить, что он помнит каждую мою насмешку и только ищет повод втоптать меня в грязь на глазах у всего двора.

Но я приказала паковать сундуки. Я надела самое роскошное платье, взбила волосы, набелила лицо и шагнула в свою карету с высоко поднятой головой. Я ехала в золотую клетку Лувра, потому что лучше смотреть своим врагам и палачам прямо в глаза, чем медленно задыхаться от равнодушия на задворках истории.