Иные пути: точка невозврата.

Глава 4

Я всегда представляла, как происходит наша встреча: мои близкие выходят из аэропорта, уставшие, но счастливые, мы обнимаемся, смеемся, строим планы на грядущее будущее. Эти образы жили где-то глубоко — в моих снах, в надеждах, в тех коротких моментах, когда мне удавалось забыть обо всем. Они были рядом — и я счастлива.

В день, когда они должны были прилететь, их не стало. И вместе с ними — не стало и меня. Я погибла тоже в том злополучном самолете.

Мне с трудом удалось сохранить беременность. Врачи удивлялись, и я сама не понимала, как, откуда у организма, истощенного болью и шоком, хватило сил. Я старалась не нервничать, дышала, как учили, держалась ради сына.

Но столько горя и грязи в свой адрес, сколько вылилось на меня тогда — я не получала больше никогда в жизни. Люди… как же быстро они судят. Многие считали, что я виновата. Кто-то говорил шепотом, не глядя в глаза, другие в лицо.

Меня спасли родители лучшей подруги. Они остались рядом. Знали, как мы были близки — почти сросшиеся души. Илона была их единственной дочерью… на тот момент. Позже у них родится еще ребенок — светлый, долгожданный. Но это потом. А сейчас я — их последняя ниточка, связующая с Илоной.

Геннадий Васильевич всегда был на моей стороне. Именно он встал между мной и злобными взглядами родителей Максима, когда те принялись искать виноватых. Он защищал меня так, как, казалось, уже никто не станет.

Им я никогда не нравилась — не из их круга, не по статусу, не по ожиданиям. В своих мечтах о невестке они видели Илону. Семьи периодически встречались — будто между делом, но с четкой целью: сблизить «молодых».

Максим и Илона ничего мне не говорили. Знали, что я приму это близко к сердцу, все переживания запру в себе, закатаю внутрь и буду жить с этим, как с гвоздем в груди. Когда я позвонила, чтобы обрадовать новостью — как раз в тот день проходила очередная попытка сблизить их. Вот такая ирония судьбы.

Мама Максима, Надежда Николаевна, проклинала меня. В ее глазах я была виновницей всего: считала, что если бы не я, то дети не рванули бы сюда и остались бы живы. Я не спорила, и так было плохо. Я умирала каждый день — просыпаясь в мире, в котором их больше нет.

Когда она заявила, что ребенок не от Максима, а я просто «нагуляла», я не удивилась. Хуже слов тогда уже не существовало. Она требовала ДНК-тест. Считала, что у нее есть право знать, ее ли это внук.

Но я боялась.

До паралича, до дрожи в руках, до бессонных ночей — я боялась потерять ту кроху, которую оставил после себя Максим.

Я отказалась.

Для Надежды Николаевны это было признанием.

— «Ты сама все подтвердила», — сказала та холодно.

Я только кивнула.

— Да, вы правы. Все правильно поняли, раскусили мошенницу.

В голосе у меня не было ни злости, ни иронии. Только пустота.

Геннадий Васильевич тогда знатно разругался с родителями Максима. Они перестали общаться и больше не хотели знать друг друга. Мама Илоны все же меня поддержала.

Однажды она пришла ко мне, села рядом, налив чай, и, помолчав немного, вдруг сказала:

— Знаешь, Олесенька… если ты не против, я бы хотела быть бабушкой твоему малышу.

Я подняла на нее глаза — не сразу поняла, о чем она.

— Что?..

Она улыбнулась — тихо, чуть печально.

— Ты для нас не просто подруга Илоны. Ты… часть семьи. А этот ребенок — последнее, что у нас осталось от вас троих. Если позволишь, я бы хотела быть рядом. Настоящей бабушкой. Не формально, а по-настоящему.

Ангелина Александровна удивила меня до глубины души. На фоне гормонов я расчувствовалась и, не в силах сдержать слезы, просто кивнула. Я приняла помощь, участие и ту теплую заботу, которую она принесла в мою жизнь — такую тихую, почти незаметную, но очень нужную.

Беременность проходила тяжело. Стресс первого триместра дал о себе знать. Я постоянно лежала на сохранении, старалась не думать ни о чем лишнем. Погрузилась в работу — только она помогала отвлечься от мыслей, что я могу потерять еще и ребенка.

Малыш родился раньше срока. Была серьезная угроза выкидыша. Консилиум врачей решил: кесарево. Седьмой месяц…

Я помню, как лежала на холодном операционном столе с застывшим дыханием и мысленно просила только об одном: пусть сын выживет.

После началось долгое восстановление — и мое, и малыша. Он был крохой, сильно недоношенным, но мы справились. Я назвала его в честь отца — Максимом.

И именно тогда до меня окончательно дошло: я — мама.

Когда мне полегчало, а сын начал набирать в весе, поняла: кризис миновал. Я пошла на кладбище — к своим родным.

Илону и Максима похоронили недалеко друг от друга.

Сначала подошла к нему. Поздравила:

— Ты стал отцом, Макс… Представляешь?

Поплакала, рассказала, как сын похож на него — такой же красивый, улыбчивый. Постояв немного, решила навестить и Илону. У ее могилы стояла долго. Говорила, как тяжело без них, о том, что теперь главное — сын. Сказала, что я не одна, но очень хочется к ним… но им придется еще чуть-чуть меня подождать.