Иные пути: точка невозврата.

Глава 8

Прошел год с тех событий. В самом начале мое решение «забыть» казалось правильным. Я думала в первую очередь о сыне и близких.

Однако каждое утро начиналось с вопроса: а правильно ли я поступила? А вечер — с тупика, в который упиралось любое размышление. Радости не было, даже краски материнства потускнели.

На работу больше не вышла — не потому, что не хотела, просто не могла. Внутри что-то осталось незалеченным. Слишком глубокая рана. Я старалась быть рядом с сыном все время, будто если отведу от него взгляд — он исчезнет, как исчез Максим.

Я не пожалела, что не купила квартиру, как планировала изначально. Это решение дало возможность просто жить. Или выживать. Существование разлома не давало мне шанса забыть. Эта мысль съедала меня изнутри: а вдруг они живы? А вдруг я сдалась слишком рано?

Центр города «Х» был полностью закрыт. Все въезды и выезды перекрыты бетонными блоками. В кратчайшие сроки возвели массивные монолитные стены высотой с пятиэтажный дом. По периметру круглосуточные патрули, видеонаблюдение, сенсоры движения. Повсюду — охрана в черной амуниции с автоматами наперевес. Их лица скрывали балаклавы, а движения были отточены, как у хорошо натренированных бойцов. На груди у каждого — металлический жетон с выбитой стрелой и надписью: «В.С.Н-ПЕРЕСВЕТ»[1].

Все вокруг напоминало осадное положение. Люди старались держаться подальше от этих мест. Внутри зоны — абсолютная неизвестность.

СМИ сообщали: теракт с применением тактического ядерного оружия. Радиоактивное заражение. Территория признана непригодной для восстановления. Доступ строго запрещен. Никто не сомневался. Общество быстро притихло. Официальная версия устроила всех. Но не меня.

Я не забыла, что слышала, видела, чувствовала.

Я знала, что Максим и Илона не погибли. Просто… не могла это доказать.

Но однажды поняла: так больше жить невозможно, и если я не расскажу это кому-то — сойду с ума. Единственным человеком, кому я могла довериться, оказался Геннадий Васильевич.

Я пригласила его вместе с женой на пикник в Лосиный остров. Прогулка с внуком, свежий воздух, шашлыки — обычный повод для встречи. Хорошее место. Дышится легко. И, как оказалось, говорится тоже. Мы немного прогулялись с сыном. Затем Максим убежал к пруду, бабушка отправилась следом, а я негромко сказала:

— Геннадий Васильевич, можно вас на пару слов?

Он кивнул, поднимаясь с лавочки, и пошел рядом, не задавая лишних вопросов. Когда мы отошли вглубь аллеи, я остановилась, глубоко вдохнула и начала говорить. Голос сначала дрожал, но с каждым словом становился тверже.

— Я слышала разговор. Тогда, в бизнес-центре, когда небо расколол разлом. Там были военные. Они говорили… — я запнулась, — …что Airbus A320 с пассажирами мог выжить. Возможно, он просто пролетел через такой же разлом в небе.

Геннадий Васильевич остановился. Лицо стало серым. Он долго молчал. Смотрел на меня как на человека, который сообщил о смерти родного.

— Почему ты молчала? — наконец спросил он.

— Боялась. За сына. За всех. А потом просто не могла. Ждала, надеялась, что появятся доказательства. Но… их не было.

Он провел рукой по лицу, будто стирал с себя эмоции, а потом заговорил неожиданно спокойно:

— Эти разломы… появляются везде, то там, то тут. Кто в теме, тот знает. Но говорят об этом только шепотом, потому что за такие разговоры можно лишиться всего. Центр города «Х» не просто так обнесли стеной. Я давно догадывался. Просто… не было повода говорить вслух.

Он сделал паузу, взгляд метнулся в сторону пруда, где играл Максим. В голосе его появилась грубоватая усталость:

— Мы с Ангелиной старики. Что нам терять? Только внука. Он — наше все. С тех пор, как не стало дочери… — он сглотнул. — И вот теперь ты говоришь, что, может быть, она жива?

— Я не утверждаю… Но если есть хоть малейший шанс…

— Да. Шанс. Но какой ценой? — он посмотрел мне в глаза. — Ты понимаешь, что это может стоить жизни не только тебе?

— Понимаю. Но по-другому не могу.

Он кивнул. Медленно. Будто приговаривал сам себя. Несколько секунд просто молчал, потом тяжело выдохнул:

— Хорошо. Я подумаю, что можно сделать. Но с этого момента — никому ни слова. Даже Ангелине. Ни намека. Поняла?

— Поняла.

Он взглянул на меня долгим, выцветшим взглядом человека, который многое в этой жизни видел и пережил.

— Только ты должна быть уверена, Олеся. Не на словах, внутри. Мы с Ангелиной… мы прожили. А вы только начинаете. И если ты решишь ступить в это болото, назад дороги не будет.

Я кивнула. У меня подгибались колени, но впервые за долгое время стало чуть легче. Я сказала правду, и Геннадий Васильевич не отвернулся.

***

Прошло еще три долгих года. Чтобы добраться до информации, Геннадий Васильевич расширил бизнес, начал ходить по приемам, знакомиться с нужными людьми. Я сопровождала его, задачей было общение. Я самообразовывалась, штудировала все, что касалось военной тематики. На приемах я не молчала, а дискутировала, доказывала, что не глупая девчонка.

Так я и познакомилась с Гладенко. Он занимал одну из ключевых должностей. Как ни странно, у меня получилось его заинтересовать сначала умом. Я старалась быть вовлеченной в разговоры, шутить вовремя, задавать правильные вопросы. А потом, после пары приемов, где я из кожи лезла, чтобы выглядеть на миллион — он оценил меня и как женщину.