Йод и порох

Глава 8. Обратный отсчет

Сигнал тревоги смолк, оставив после себя звенящую пустоту. Ворон сидел в тире, и каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, мерным боем. Он не слышал шагов, но почувствовал её присутствие, прежде чем увидел.

Она стояла в проёме, силуэт на фоне слепящего дневного света.

— Мне сказали, ты здесь, — голос Богини был ровным, без упрёка. В нём была усталая констатация факта. — Кроту хуже. Развивается сепсис.

Слова повисли в воздухе, как приговор. Не ему лично. Войне. Бессмысленности, которая пожирала их по частям.

Ворон не поднял головы. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые сегодня не смогли нажать на спусковой крючок.

— Заров был здесь, — сказал он, и это прозвучало как признание в большем преступлении.

— Я знаю.

Она вошла внутрь и села рядом на корточки, не касаясь его. Её колени почти касались его бока, но между ними оставалась незримая стена.

— Они говорят, ты отпустил гражданских.

Он кивнул, сжимая пальцы. Ждал осуждения. Приговора. Но он не последовал.

— Почему? — спросила она. Не начальник. Не сослуживец. Женщина.

Он закрыл глаза, пытаясь найти слова, чтобы объяснить то, что не имело объяснения в их мире.

— Они... смеялись, — выдохнул он. — Пассажир. Он что-то рассказывал и смеялся.

Он поднял на неё взгляд, и в её глазах не было ни капли удивления. Только та же глубокая, бездонная усталость.

— Я не мог, — добавил он тихо. — Они были живыми.

Она кивнула, как будто это был единственный логичный ответ.

— Теперь ты знаешь, каково это, — сказала она. — Видеть жизнь, а не цель. Это хуже любого ранения. Не заживает.

Она встала, отряхнула колени. Её тень упала на него.

— Кроту нужны антибиотики. Последние запасы испортились из-за перебоев с электричеством. Новые будут только через двое суток. У него нет двух суток.

Она не сказала ничего больше. Не просила. Не требовала. Она просто оставила этот факт висеть в воздухе между ними. Ещё один приговор. Ещё одно последствие.

Когда она ушла, Ворон поднялся. Ноги были ватными, но они держали. Он вышел из тира и направился не в казарму и не в штаб. Он пошёл к своему складу — маленькому металлическому контейнеру, где он хранил личные вещи. Точнее, их подобие.

Он отодвинул ящик с запасными частями к винтовке и достал из-под него маленький, тусклый алюминиевый контейнер. Его «НЗ». Не шоколад и не сигареты. Две упаковки антибиотиков широкого спектра, купленные три года назад на чёрном рынке. На всякий случай. На случай, если система подведёт.

Он держал их в руках, ощущая холод металлической упаковки. Его страховка. Его личный шанс против бездушной машины войны.

А потом он развернулся и пошёл к лазарету. Он шёл, не думая о Зарове, о приказе, о последствиях. Он нёс коробочку в руке, как самое тяжёлое оружие, которое ему доводилось держать. Оружие против собственного безразличия.

Он вошёл внутрь, не спрашивая разрешения. Она стояла над Кротом, её лицо было напряжённым и сосредоточенным. Ворон протянул ей упаковку.

Она взяла её, их пальцы не соприкоснулись. Она посмотрела на препарат, потом на него. В её глазах что-то дрогнуло. Не удивление. Признание.

— Это твой последний шанс, — тихо сказала она. — И ты отдаёшь его ему.

Он не ответил. Просто развернулся и пошёл к выходу. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

— Ради себя, — тихо сказал он. И вышел.

Это был не ответ на её старый вопрос. Это был ответ самому себе.

Он не пошёл в казарму. Он поднялся на крышу старого склада ГСМ — туда, где ветер гулял свободно, сметая пыль и запахи лагеря. Отсюда было видно всё: уходящую вдаль дорогу, зубчатый периметр, и лазарет, где сейчас она боролась за жизнь Крота. Он стоял, вцепившись пальцами в ржавый парапет, и смотрел, как солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Цвет выцветшей крови.

Шаги послышались сзади — лёгкие, но твёрдые. Он не обернулся. Он знал.

Она остановилась рядом, не глядя на него, следуя за его взглядом.

— Сделала укол, — сказала она. — Теперь ждём.

Он кивнул. Слова были лишними. Они стояли в тишине, и эта тишина была иной — не тяжёлой, а общей. Разделённой.

— Зачем ты отдал их? — наконец спросила она. — Ты мог оставить себе. На всякий случай.

Он долго молчал, подбирая слова.

— Потому что это был последний кусок меня, который ещё был солдатом, — сказал он тихо. — Солдат всегда оставляет паёк про запас. На чёрный день. А я... — он обернулся к ней, и в его глазах она увидела незнакомую, жутковатую пустоту. — Я, кажется, свой чёрный день уже пережил. Там, на той дороге.

Она смотрела на него, и в её глазах не было жалости. Было понимание.

— Ты сломался, — констатировала она без осуждения.

— Нет, — он покачал головой. — Я проснулся. И это гораздо больнее.