Ирина и портальная магия.

Глава 1.

Глава 1

День рождения и первый портал

Город в этот вечер пах кардамоном, бензином и жареным луком — и если где-то и существовали знаки судьбы, то они выглядели именно так: как упрямый аромат шаурмы, перебивающий дорогой парфюм, как разноцветные гирлянды над двором, где давно никто не праздновал Новый год, и как тонкая стрелка лайнера на крышке консилера, указывающая: «Пора». Пора взрослеть, пора смеяться, пора нести всякую чушь в тостах, а потом — как знать? — возможно, случайно открыть портал.

Ирина смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, похожа ли она сегодня на человека, готового к чудесам. В зеркале отражалась девушка с упрямыми волосами — эти кудри жили своей, сугубо независимой жизнью, — с карими глазами, у которых было слишком много собственных мнений, и с губами, которые сами собой принимали форму лёгкой усмешки.

— Платье? — спросила она у зеркала, слегка наклоняя голову. — Или мы сегодня честно признаём, что я собираюсь танцевать на стуле, хватать Ваську за уши и спорить с Иваном о природе реальности?

Зеркало, как водится, промолчало. Зато внутренний голос, ехидный и заботливый, как старшая сестра, фыркнул: «Платье — это прекрасно. Но ты будешь весь вечер дергать подол, а потом ещё обвинять мироздание в коварстве резинки на колготках».

Ирина вздохнула и достала из шкафа джинсовый комбинезон-шорты. Яркий, чуть дерзкий. Белая майка с тонкими бретелями, которые нагло сползали с плеча, открывая ключицы. Кеды — честные, как она сама говорила. Волосы — в беспорядочный «о, так и было задумано» пучок, из которого, разумеется, немедленно выбились две пряди-побегушки.

Телефон сглотнул вибрацией.

Василий: «Берём торт. Если опоздаю — считай, я героически отбивал у булочной последний «Наполеон». И да, не жди меня трезвым. Никто не спасён».

Мама: «Доча, кофту! Ночью холодно. И не позволяй им смешивать напитки. Это путь к страданиям и позору».

Иван: «А ведь если подумать…»

— Нет, — сказала Ирина в пустоту кухни. — Сегодня не думаем. Сегодня живём.

Она сунула телефон в карман, накинула лёгкую куртку, и кошка по имени Маркиза обиженно мяукнула, демонстративно усаживаясь на сумку. В знак несогласия хвостом смахнула кисточку для хайлайтера.

— Я вернусь, — пообещала Ирина. — И принесу тебе совесть. И колбасу. Но совесть всё-таки нужнее.

Двор, подъезд, лифт, где всегда едва слышно пахло детским шампунем (кто-то моет ребёнка, а потом возит в кроватке взад-вперёд, иначе не спит — город полон странных ритуалов), ветер, тёплый от асфальта, и небо — густо-синее, как синяк на бедре после неудачной йоги. Ирина шагнула в вечер — и город принял её, как принимает всех, кто хоть на час готов поверить, что чудо возможно и что оно будет добрым.

Квартира Ивана располагалась в доме с идеальным подъездом: никакого объявления «выгуливайте собак вне лестничной клетки», аккуратные коврики, даже киц-киц на стенах нервничало — слишком прилично. Иван, кажется, выбрал эту площадку из эстетических соображений: чтобы диссонанс между его душевным хаосом и подъездным благолепием придавал жизни дополнительную остроту.

— И-ра! — взревел у дверей Васька и, не дождавшись, пока она снимет кеды, навалился на неё объятиями. — Именинница, сияй! Ты у нас сегодня звезда!

— Хотя бы искра, — хмыкнула Ирина, протискиваясь внутрь.

Квартира встретила её запахом апельсиновых корок, джина и книжной пыли. У Ивана из всех предметов «для взрослых» были огромный диван, огромная книжная стенка и огромная сковородка. Диван оброс пледами и людьми. Стенка гнулась от количества классики и философии. Сковородка… сковородка одиноко лежала на плите, будто кусок щита, снятый перед боем.

— Здравствуй, именинница, — произнёс Иван с дивана, не поднимаясь. Он держал в руках книгу без обложки — «мне так приятнее, — говорил он, — без лишних обещаний».

— Скажи ещё «а ведь если подумать…» — предупредила Ирина, — и я утащу у тебя сковородку. И буду ею дирижировать твоими монологами.

— Сегодня ты взрослая, — мягко улыбнулся он. — Так что вполне можешь забрать у меня сковородку. И задать тон.

— Тон у нас задаёт Василий, — отмахнулась Ирина. — Он же сегодня шут королевы.

— Я не шут, я… — Васька, уже с пластмассовой короной на голове, задумался. — Я министр непредвиденных обстоятельств. И официальное лицо по дегустации торта. Где торт, кстати? Я его в лифте не забыл?

Торт был. И свечи были. И музыка, которая сначала пританцовывала где-то в углу, а потом нахально расползлась по всей комнате. И люди — близкие, шумные, те, кто всегда рядом, когда нужно плакать и когда нужно смеяться. Ирина вошла в этот тёплый ураган, как входят в море — сначала осторожно, а потом уже бежишь и смеёшься, потому что брызги солёные и счастье — где-то в груди, под ключицей, зудит.

Она танцевала. Она спорила. Она смеялась над Василием, который торжественно объявлял: «На правах шафера жизни…» — «Это не свадьба», — кричала она. — «Это жизнь!» — кричал он. Иван поднимал тосты на полчаса, и все жаловались, но слушали, потому что у него голос — как хорошая виолончель: успокаивает, пока ты не заметишь, что тебя уже увели вглубь.

Ирина думала, что запомнит этот вечер таким: смех, огоньки, плёнка света на бокалах, тёплые ладони друзей. Но память капризнее кинооператора. Она выберет главное.

Главным стало дрожание воздуха.

Сначала — как будто где-то на кухне кто-то включил миксер, и вибрация поползла по столешнице, по стаканам, по нервам. Потом — как будто кто-то изнутри потрогал пространство и сказал: «Вот тут тоньше всего. Потяни».

Ирина поднесла бокал, чтобы произнести тост, и слова — такие обычные — вдруг застряли между горлом и небом. В груди щёлкнуло. Тихо, почти ласково. Как щёлкает защёлка у детской шкатулки. «Пора», — сказала стрелка на консилере, и внутренний голос, забыв про ехидство, шепнул: «Дыши».

В центре комнаты свет заструился. Не так, как в кино, — не вспышкой, не драматической вспышкой. Сначала это был холодный отблеск, какой бывает на дне стакана с водой, если поймать солнечный зайчик. Отблеск скрутился, вытянулся овалом, побежали тонкие серебряные ниточки, засверкали искры — не от огня, от чего-то более ясного, как если бы кто-то резал лёд тончайшим лезвием.