Ирония судьбы, или С Новым годом, Снегирёва!

Глава 3

Но все плохие мысли быстро вылетели из головы, как снег из-под полозьев. Потому что после катка наша неугомонная компания двинула покорять соседний пологий склон. На лыжах.

Ну, как на лыжах... Я чаще всего каталась на пятой точке, потому что моя врожденная координация на снежном склоне решила меня покинуть. Я падала на ровном месте, при спуске заваливалась набок самым комичным образом, а подъем на бугеле превращался в эпическую битву с силой тяжести, которую я с треском проигрывала.

Фактически, я каталась на одном уровне с детьми лет десяти, которые, впрочем, очень быстро поняли, что я «своя в доску» и начали давать мне советы: «Тетя, палку втыкай!», «Тетя, колени гни!». И знаете что? Это меня не огорчало. Наоборот — безумно веселило. Я хохотала до слёз, когда, после особенно грациозного падения, из-под снега торчали только лыжи и рука. Воздух был хрустально-морозным, солнце слепило, а щёки горели огнем от смеха и холода.

И даже тот факт, что Прохоров, который, конечно же, катался как олимпийский чемпион, крутя на ходу всякие карвинги и высекая снежные фонтаны, время от времени проносился мимо, меня не расстраивал. Он не дразнился, по крайней мере, вслух. Просто иногда, когда я, отряхиваясь от очередной порции снега за ухом, поднимала голову, то ловила его взгляд. Он стоял чуть выше по склону, опершись на палки, и смотрел. Не с обычной насмешкой, а с каким-то задумчивым, даже, может, слегка озадаченным выражением. А потом он отталкивался и уезжал, оставляя за собой ровный, идеальный след.

Один раз, когда я особенно удачно и долго проехала сама, едва не врезавшись в ёлку на финише, он, проезжая мимо, бросил:
— Неплохо, Снегирёва. Всего три падения за сто метров — это твой личный рекорд.
И прежде, чем я успела найтись для ответной колкости, он был уже далеко.

И я, к своему удивлению, не разозлилась. Возможно, сработала магия этого места — сосны, снег, детский смех и всеобщая бесшабашность. А может, я просто устала от вечной обороны. Вместо этого я крикнула ему вслед:
— Следующий рекорд будет два с половиной!

Он не обернулся, но мне показалось, его плечи дёрнулись от беззвучного смеха.

Потом были согревающий чай из термоса у подножия склона, общие фотографии с раскрасневшимися лицами и инеем на ресницах. И я ловила себя на мысли, что я счастлива. По-настоящему, просто и светло. Даже без Максима. Даже с вечным задирой Прохоровым где-то на горизонте.

А вечером мы опробовали тот самый разрекламированный деревянный чан под открытым небом. Это было нечто. Горячая, почти обжигающая вода, пахнущая хвоей, апельсиновыми корками и чем-то ещё пряным — то ли гвоздикой, то ли корицей. Пар густой пеленой стлался над тёмной водой, сливаясь с морозным воздухом. Контраст был необыкновенный и пьянящий: лицо и голова — в холодном, почти ледяном воздухе, несмотря на банную шапку, а всё тело — в обволакивающем, расслабляющем тепле. Звёзды в чёрном небе над головой казались невероятно яркими и близкими.

Мы болтали вполголоса, смеялись, передавали по кругу термос с травяным чаем. Я откинулась на деревянный борт, закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала полное, глубокое расслабление. Мысли текли плавно и лениво.

— Эй, Снегирёва, не усни, а то сваришься, как пельмень, — раздался негромкий голос где-то справа.

Я лениво приоткрыла один глаз. Прохоров стоял чуть в стороне, уже одетый, с полотенцем на шее, и смотрел на нашу шумную компанию в чане с тем же своим вечным полухитрым полунасмешливым выражением.

— Прохоров, зараза, уйди отсюда, — буркнула я без особой злости, больше по привычке.

— Не-а, — он улыбнулся ещё шире. — Такой вид... Как я могу уйти? Кстати, Снегирёва, фигурка у тебя зачёт. Значит, кое-что у тебя всё-таки выросло с восьмого класса?

Вот тут я взорвалась. Так и хотелось запустить в него чем-нибудь, но под рукой в горячей воде ничего подходящего не оказалось. Я отчаянно шлёпнула ладонью по воде, пытаясь забрызгать его.
— Ах ты сволочь...

Он ловко уклонился от водяной веерной атаки, и его смех прозвучал звонко и заразительно.
— Люблю тебя, солнышко! — крикнул он на прощанье, послав в мою сторону воздушный поцелуй, и скрылся в темноте, направляясь к корпусу.

Сидевшая рядом Катя фыркнула.
— Ну, у вас и любовь прямо. Огонь-страсть.

— Да какая любовь, — отмахнулась я, всё ещё слегка тлея от возмущения. — Скорее, хроническая взаимная неприязнь. Он же просто невменяемый.

— Ой, Анька, глупая ты, — Катя покачала головой, и в её глазах читалась неподдельная уверенность. — Он же в тебя влюблён по уши. По тому и дразнит. Неужели ты до сих пор не поняла? Он же целый день за тобой таскается как привязанный.

Я посмотрела на неё, как на ненормальную.
— Тебе показалось, Катька. Он просто получает удовольствие, видя, как я бешусь. Всё его «внимание» на этом построено.

Катя только вздохнула, поднимаясь из воды.
— Ну, это твоё дело. Пошли, а то чай с малиной весь разберут.

И мы, дрожа от резкого контакта с морозным воздухом, выбрались из тёплого чана, завернувшись в огромные пушистые полотенца.

Этот день заканчивался, пахнущий теперь не только хвоей, но и паром, кожурой апельсинов и обещанием чего-то большего, чем просто праздник. И я наивно полагала, что так — легко и смешно — может пройти и всё остальное время. Что ирония судьбы уже отыгралась, подарив мне неожиданную встречу с Прохоровым, и теперь можно расслабиться.

Как же я ошибалась.