Ирония судьбы, или С Новым годом, Снегирёва!

Глава 6 (от лица Данилы)

Второй час мы бродим по лесу. Я и небольшая группа спасателей, что всегда дежурит на базе. Они мужики серьёзные, знающие, но я вижу — их лица с каждым шагом становятся всё напряжённее. Снег усиливается, превращаясь в сплошную белую стену, а температура, кажется, падает на глазах.

По камерам на входе посмотрели. Увидели, как она вышла после ужина — одна. Потом кадр с дальнего фонаря: она стоит, смотрит куда-то в сторону главного корпуса, застывает, как столб, а потом резко разворачивается и почти бежит сюда, в сторону лесной тропы. Ушла, потому что увидела. Увидела этого мудака Марченко с другой бабой. Чёткий такой кадр под фонарём — он её целует. Да как целует! Всё понятно без слов.

Макс Марченко. Главный казанова нашего универа. Он, кстати, единственный, кого я не успел перехватить, когда он подкатил свои яйца к Снегирёвой. Я блин в тот момент заболел, слег с температурой, выхожу с больничного — и здрасте вам. Типа, они уже месяц встречаются. Месяц! И она смотрит на него такими влюблёнными глазами, что мне хотелось или стены ломать, или ржать до слёз от собственной беспомощности. Я же её знаю. Она верит в эту лабуду про рыцарей и честность. А он... ему только галочку поставить. Потом ему морду набью. Обязательно. Выбью из него все дерьмо. Но не сейчас.

Сейчас — главное её найти.

Потому что этот дурацкий, красивый снегопад уже не красивый. Он опасный. Он заметает все следы, заглушает звуки и выжимает из тебя последнее тепло.

— АНЯ! — ору я уже в сотый раз, и голос садится от напряжения и холода. — СНЕГИРЁВА! ОТЗОВИСЬ!

Метель бьёт в лицо колючей крупой. И я снова кричу, вкладывая в этот крик всё — и злость, и страх, и эту дурацкую, собачью надежду, что гложет изнутри.
— СНЕГИРЁВА! ОТЗОВИСЬ!

И будто в ответ — ветер на мгновение стихает. И в этой внезапной, звенящей тишине мне чудится... нет, не чудится. Я слышу. Всхлип. Потом ещё один. Тихий, оборванный, где-то между елями.

Всё внутри натянулось, как струна. Я не кричу больше. Я иду на этот звук, проваливаясь в снег по колено, сердце колотит в висках и горле.

И вот она. Сидит на снегу, прислонившись к огромному стволу, прижав колени к себе и... ревёт. Не плачет, а именно ревёт — беззвучно, содрогаясь всем телом, лицо запорошено снегом и слезами. Выглядит так потерянно и крошечно, что моя злость мигом испарилась, оставив только щемящую боль в груди.

— Снегирёва, — говорю я, и голос почему-то стал тихим, не своим. — Ты почему не отвечаешь?

Она вздрагивает, поднимает на меня глаза. Они огромные, тёмные, полные такого отчаяния, что я едва не отшатнулся. Она всматривается, будто не веря.
— Даня? — хрипло выдыхает она. — Это... ты?

— Я, — киваю я, делая шаг ближе. Луч фонаря выхватывает её перекошенное от холода и плача лицо. — А кого ты ждала? Деда Мороза?

Я ожидал, что она огрызнётся. Бросит в меня снежком. Скажет «отвали». Но Аня делает нечто совершенно немыслимое.

Она вдруг вскакивает — неловко, почти падая, — и бросается мне на шею, обвивая руками так сильно, что я аж захрустел.
— Данечка... — её голос прорывается прямо в ухо, влажный от слёз и полный такого дикого облегчения, что у меня всё внутри переворачивается. — Господи, как хорошо, что это ты.

Я замираю. Руки с фонарём и рацией повисли по швам. Я даже как-то под завис немного. Не понимая, что делать с этой внезапной, хрупкой тяжестью на своей шее, с её дрожью, которая передаётся и мне. Она прижалась всем телом, спрятала лицо в мой промёрзший воротник и просто держится, как утопающий за соломинку.

«Надеру задницу» — мысль всплывает и тут же тонет где-то глубоко. Вместо этого моя рука, будто сама по себе, медленно, неуверенно поднимается и опускается ей на спину. Хлопаю раз, другой — неловко, по-дружески.
— Ну-ну, — бормочу я, чувствуя, как у меня горят уши. — Всё, Снегирь. Всё, я же нашёл тебя. Успокойся.

Но она не успокаивается. Она лишь сильнее вжимается в меня, и её слёзы текут прямо за шиворот, обжигающе горячие на ледяной коже. И в этот момент я понимаю — всё. Больше никакого Марченко. Никаких шуток и подколов. Она здесь, живая, в моих руках. И это единственное, что имеет значение. Всё остальное мы как-нибудь переживём.

Где-то рядом уже слышны голоса и крики спасателей, пробирающихся через сугробы к нам. Но я не отпускаю её, давая ей эту минуту — давая её себе. Потом осторожно отстраняюсь, держа за плечи, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Почему не откликалась? Мы уже два часа тебя ищем, — спрашиваю я, и голос звучит не так жёстко, как хотелось бы. В нём слышна усталость и то самое облегчение.

Аня всхлипывает, смахивая с ресниц ледяные слёзы.
— Я охрипла, пока звала на помощь, — прошептала она хрипло. — А кто ещё... ищет?

— Не Марченко, уж точно, — бросаю я резко, не в силах сдержаться. — Спасатели.

Аня замирает, её глаза расширяются от новой волны стыда. Она ослабляет руки и медленно соскальзывает с меня, как будто только сейчас осознала, на кого бросилась.
— Ты... вызвали спасателей? — тихо, с ужасом переспрашивает она.

Я снимаю с плеч рюкзак, который взял с собой — там кое-что из необходимого.
— Они дежурят всегда на базе. На всякий случай. Твою пропажу Катя заметила. Посмотрели по камерам, куда ты пошла, и пошли искать. Давай сюда свои варежки.

Она покорно протягивает руки. Её варежки — мокрые комки шерсти, больше напоминающие две ледышки. Я сдираю их, и под ними — её пальцы. Холодные, красные, почти негнущиеся. Внутри что-то сжимается от острой боли. Я быстро вытаскиваю из рюкзака свои запасные термо-перчатки — они на меня, поэтому на неё, конечно, велики. Но они сухие и тёплые. Аккуратно, чтобы не причинить ей боли, натягиваю их на её закоченевшие руки.

Аня молча смотрит, как я это делаю, будто не веря происходящему. Потом поднимает на меня глаза.
— А как ты...? — начинает она, но голос снова садится. Она откашлялась. — А как тебе дали записи? Камеры же...