Ирония судьбы, или С Новым годом, Снегирёва!

Глава 9 (от лица Данилы)

Проснулся я поздно. Очень поздно. Не слабая прогулка по ночному лесу сказалась, вырубился, как только лёг. Диван, конечно, не по моим размерам — ноги торчали за подлокотник, но даже выспался. В домике стояла густая, сонная тишина, нарушаемая только тиканьем часов на кухне. «Спит ещё, наверное», — подумалось мне с какой-то странной, непривычной теплотой.

Потянулся, разминая мышцы, и только тогда взгляд упал на то место у камина, где вчера аккуратно развесил её вещи — куртку, свитер, джинсы. Чтобы просохли как следует.

Вернее, взгляд упал на их отсутствие.

На вешалке болталась только одна моя флисовая кофта. Её куртки не было. Свитера не было. Сапог у двери тоже не было.

Тишина в домике вдруг стала зловещей.

Я поднялся с дивана и прошёл в спальню — на всякий случай. Пусто. Постель аккуратно застелена, пледы сложены стопкой. Ни одного признака её присутствия, кроме едва уловимого запаха её шампуня на подушке.

«Сбежала».

Слово ударило в мозг с чёткостью выстрела. Не ушла. Не отпросилась. Именно сбежала. Тихо, пока я спал, собрав свои вещи.

Я стоял посреди комнаты и чувствовал, как по спине разливается сначала ледяное недоумение, а потом — знакомая, едкая злость. Злость на неё. И, в большей степени, на себя. Нужно было привязать её к батарее, что ли? Запереть? Недооценил. Серьёзно недооценил её способность на подлость… в отношении самой себя.

«Ну, Снегирёва… — мысленно прорычал я, сжимая кулаки. — Не знал, что ты такая трусиха».

После всего, что вчера было сказано после того, как она чуть не замёрзла в лесу, после моих слов, которые я годами за зубами держал… Она просто взяла и смылась. Не оставив даже записочки. «Спасибо за спасение, извини за беспокойство». Ничего.

В груди закипело что-то тяжёлое и неприятное. Обида. Да, чёрт возьми, обида. Я открыл ей душу нараспашку, а она сделала ноги. Как от заразной болезни.

«Всё-таки придётся отлупить», — подумал я с каменной решимостью.

Не стал звонить, сразу пошёл к их домику, где она жила с Катей. Дверь открыла сама Катя, увидела меня — и её лицо вытянулось.

— Она уехала, — сказала она без всяких предисловий, с лёгким укором во взгляде, будто это я во всём виноват. — Домой.

— Давно? — спросил я, и голос прозвучал глухо.

— Часа полтора назад. На автобусе.

Вот же, Снегирева. Блин, опоздал. Я кивнул Кате, что-то буркнул вроде «ясно» и развернулся, почти побежав на парковку. Сдал ключи от своего домика охраннику наспех, даже не выслушав его новогодних пожеланий, и рванул в город.

Ну, «рванул» — это, конечно, сильно преувеличено. Потому что как только выехал на трассу, зарядил такой снегопад, что видимость упала до пяти метров. Пришлось тащиться как черепаха, стиснув зубы от нетерпения. Не хотелось, конечно, Новый год встречать в травме или в кювете, так что приходилось терпеть.

Как только добрался до города — уже смеркалось, — свернул в первый же супермаркет. Купил мандаринов и бутылку нормального шампанского. Ну, на всякий случай. Мало ли. Не с пустыми же руками.

И поехал к ней. Адрес её квартиры я знал наизусть.

«За всё мне ответишь сейчас, Снегирева», — именно с такими мыслями поднимался к ней на этаж. Сердце стучало где-то в горле, но уже не от злости, а от какого-то дикого, лихорадочного предвкушения. Сейчас будет разговор. Последний и самый главный.

Я нажал звонок. Длинно, настойчиво, не оставляя шансов проигнорировать. Слышал, как внутри зашуршало, её шаги.

Дверь открылась почти сразу. И она, наткнувшись на меня взглядом, только и смогла выдохнуть шёпотом:
— Ты?

Больше я не стал ждать. Не стал ничего объяснять, спрашивать, ругаться. Всё это было позади. Я сделал единственное, что давно хотел и должен был сделать. Схватил её в охапку, притянул к себе — она была такой маленькой и хрупкой на фоне меня — и поцеловал.

Первые несколько секунд она даже пыталась драться — слабо, беспомощно, упираясь ладонями мне в грудь. Но потом… потом её тело обмякло. Напряжение ушло. И — о чудо — она стала отвечать. Её губы, сначала сжатые в тонкую, обиженную линию, разомкнулись, и поцелуй из захвата превратился во что-то другое. Во что-то долгожданное, жаркое и бесконечно правильное.

Я отпустил её только тогда, когда воздух стал нужен больше, чем ощущение её вкуса. Отодвинулся на сантиметр, всё ещё держа её, и посмотрел в её широкие, потрясённые глаза.

— Вот, — хрипло произнёс я. — Первый пункт разговора закрыт. Пойдём дальше. И лучше пригласи меня внутрь, а то у меня тут мандарины замерзают.

В общем, до мандаринов и шампанского мы добрались где-то за пять минут до курантов. Потому что попросту не могли оторваться друг от друга.
И не в том смысле, в котором вы сейчас все подумали. Хотя и это тоже придёт. Не сейчас.
Мы просто... наслаждались. Обществом друг друга. Сидели в комнате на диване и ржали как кони. Вспоминали ту самую крысу в портфеле. Как она тогда орала. Как я потом неделю от её подруг отбивался. Говорили про шоколадки и про Витьку, которому я платил за молчание. Она хохотала, шлёпала меня по плечу и говорила: «Дурак! Совсем дурак!». А я смотрел на неё и думал — вот оно. Вот этот её смех, искренний, беззащитный, не для кого-то — а просто потому, что ей хорошо. Он стоит всех этих лет дурацкой войны.
Мне было хорошо. Не «эйфория», не «счастье». Просто от того, что вот она. Рядом. Что я могу протянуть руку, обнять её за плечи, притянуть к себе — и она не оттолкнёт, а лишь прижмётся к моему плечу. И сидеть так, не отпуская, пока не онемеет рука. Или пока не кончится этот фильм.
А по телевизору, как назло, шла эта самая, легендарная, «Ирония судьбы». Мы время от времени поглядывали на экран, и она тихо фыркала: «Ну точно. Прямо про нас». А я только крепче обнимал её. Не ирония, думал я. Скорее, закономерность.

Новый год мы встретили, как и положено, — с размахом. То есть я поймал её в охапку прямо перед тем, как начался отсчёт, и раскрутил посреди комнаты. Она вскрикнула, обвисла у меня на шее, а потом захохотала так, что у меня в груди ёкнуло.
— Прохоров, сумасшедший! Выронишь!
— Ни за что, — ухмыльнулся я, опуская её на ноги, но не отпуская. — Ты же моя главная добыча в этом году. И трофей на все следующие.
— Трофей? — она подняла бровь, но в глазах играли искорки. Те самые, из-за которых я и вляпался по уши.
— Ага. За победу в самой долгой и бестолковой войне. Теперь будешь стоять у меня на полке. Рядом с кубком по горным лыжам.
Она фыркнула и ткнула меня кулаком в грудь, но беззлобно.
— Мечтай. Я ещё посмотрю, кто кого на полку поставит.
— Вот это наш Снегирь! Огонь не потух! — Я рассмеялся и поймал её кулак, прижал к своей груди, прямо к тому месту, где стучит сердце. Оно, будто с цепи сорвалось, стучит ей в ладонь. Пусть знает, что она со мной натворила. — Ладно. Давай на чистоту. Новый год. Новые правила. Я твой. Ты — моя. Вопросы?