Исцеление любовью

Глава 1.

Воздух в оранжерее был густым и сладким, как мед. Он пах влажной землей, цветущим жасмином и чем-то еще, что не могло быть названо, — чистотой роста, самой жизнью. Лилия проводила пальцами по бархатистому листу фиалки, которая еще утром грустила, поникши бутонами. Теперь же растение упруго выгибалось навстречу ее ладони, словно котенок, тянущийся к теплу.

— Вот и хорошо, — прошептала она. — Совсем хорошо.

Ее магия никогда не требовала заклинаний. Она была тихой, как дыхание. Просто внимание. Просто желание помочь другому живому существу быть тем, кем оно должно быть. Она чувствовала легкую усталость, приятную тяжесть в кончиках пальцев — верный знак, что фиалка забрала ровно столько энергии, сколько ей требовалось.

Из главного зала аптеки «Золотой корень» донеслись голоса. Голос хозяина, мастера Элвина, был подобен воркованию голубя — умиротворяющим и деловым. Другой голос... другого голоса Лилия раньше не слышала. Он был низким, холодным и острым, как крошки льда. В нем не было ни капли тепла или нетерпения. Только бездна усталости, такой глубокой, что от нее защемило под сердцем даже у Лилии.

Любопытство, острое и внезапное, заставило ее оторваться от цветов. Она пригнулась за стеллажом с сушеными травами, стараясь не шуметь. В щель между глиняными горшками она увидела его.

Он был высоким и слишком худым, его черный камзол, расшитый серебром, висел на нем, как на вешалке. Его лицо, бледное и резкое, с темными тенями под глазами, казалось высеченным из мрамора уставшим скульптором. Герцог Габриэль фон Даркхольм. Она узнала его сразу, по портретам в газетах и по тому, как низко, почти до пола, склонился перед ним важный мастер Элвин.

— ...исчерпали все варианты, Ваша Светлость, — бормотал Элвин. — Корни мандрагоры под полной луной, настойка из чешуи солнечного дракона, даже пение сирен... Ничто не принесло облегчения. Проклятие вашего рода...

— Не требует перечисления, — отрезал герцог. Его голос не повысился, но в воздухе запахло морозом. Лилия почувствовала, как по ее руке поползли мурашки. — Вы утверждали, что нашли новый артефакт.

— Так и есть! Кристалл, рожденный в сердце вулкана! Он должен поглощать...

Герцог поднял руку в черной перчатке, и Элвин замолк. Движение было исполнено такой безысходной грации, что у Лилии перехватило дыхание. Она видела не аристократа, а загнанного зверя, который уже перестал бороться, но инстинкт заставляет его делать последние шаги.

И тогда она это увидела.

Не глазами, а тем самым внутренним зрением, которое помогало ей находить больной корень у растения. От герцога исходила пустота. Темная, холодная воронка, которая высасывала из мира все краски, звуки, тепло. Она видела, как пылинки в солнечном луче гасли, пролетая рядом с ним. Как листья ближайшего папоротника чуть заметно поникли.

Его проклятие было не болью. Оно было отсутствием. Отсутствием жизни.

У нее закружилась голова. Ее потянуло к этой пустоте, как садовника тянет к высохшему дереву, — с безумной, инстинктивной надеждой его оживить.

Она не помнила, как отошла от стеллажа. Как ее ноги сами понесли ее на маленькую кухню в задней комнате, где она всегда готовила себе чай. Руки сами делали свое дело: грубая глиняная кружка, щепотка сушеной мяты с их крошечного балкона, ложечка меда, который ей вчера принес в благодарность улей с яблони за окном.

Она держала кружку в ладонях, думая только об одном: Согрейся. Почувствуй солнце в меде. Почувствуй покой в мяте. Пожалуйста, почувствуй.

И она вышла. Прошла мимо ошалевшего Элвина и остановилась перед герцогом.

Он смотрел на нее без интереса, сквозь нее.

— Выпейте, — сказала Лилия, и голос ее дрогнул. — Вам станет... немного легче.

Элвин ахнул. Герцог медленно перевел взгляд с ее лица на дымящуюся кружку. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Там ничего не было.

— Что это? — спросил он тем же ледяным тоном.

— Чай, — просто ответила Лилия.

Он взял кружку. Его пальцы в перчатке сжали грубую глину с такой силой, что, казалось, она должна треснуть. Он поднес ее к губам, его движение было машинальным, движением человека, который давно перестал ждать чуда.

Он сделал маленький глоток.

И замер.

Не так, как замирал от боли. Это была иная неподвижность. Полная, абсолютная. Его веки дрогнули. Он оторвал взгляд от пустоты перед собой и впервые увидел ее, Лилию. Прямо, остро.

Потом он посмотрел на кружку, снова поднес ее к губам и выпил все до дна, большими, жадными глотками, словно умирающий от жажды в пустыне.

Когда он опустил руку, в его глазах, серых и холодных, как зимнее море, стояло нечто совершенно новое, невыразимое.

— Что... что это был за сорт меда? — прошептал он, и в его голосе впервые появилась трещина. Трещина, сквозь которую пробивалось что-то человеческое.

Лилия, все еще дрожа, покачала головой.

— Просто мед. С яблони за окном.

Он не сводил с нее глаз. Он дышал глубже, чем минуту назад.

— Нет, — тихо сказал герцог Габриэль фон Даркхольм. — Это не просто мед.