Исцелённая любовью, или Сказание о королеве Лайле и рыцаре

Глава 4. Чистый лист настоящего

За окном плывёт вязкий туман — густой настолько, будто чья-то воля специально скрыла привычный мир и там, за плотной белой завесой из влажного стылого воздуха, кипит работа, после которой уже ничто не станет прежним, и даже с набившим оскомину видом на поля, маленькую деревушку, речку и лес придётся распрощаться.

Бесконечная белая пустота притягивает взгляд, мысли разбредаются, как отпущенные на свободу кони. Я фантазирую о дальних странах, увлекательных приключениях и полной свободе. О верном друге, скачущем рядом со мной. О его гордом виде и ласковом взгляде, направленном на меня.

Это всё пустое, конечно. Ничему из придуманного не бывать, но, глядя на белизну за окном, нельзя не мечтать о чистом листе, новом начале, жизни, где не будет ни сковавшей ноги проклятой болезни, ни скорой необходимости делать то, что не по силам калеке.

Древний фолиант, покрытый пятнами плесени и въевшейся пылью, совершенно забыт. Под пером, улегшимся на пергамент, расплывается тёмное пятно, а я мысленно скачу по дороге, уходящей за горизонт, ветер свистит в ушах и сердце трепещет от предчувствия грядущих необыкновенных событий.

Лёгкий шум возвращает с небес на землю.

Оглядываюсь, а это Эви пришла. Я и не заметила, а сестра уже успела расположиться на своём привычном месте — в кресле, ближе к камину — и в руках держит дымящуюся чашку. Кэсси стоит рядом с накрытым столом, и в его стеклянных глазах я читаю укор и заботу — чувства, которых в куске обожжённой глины быть не должно.

— Иногда я думаю, Лайла, что творится в твоей голове, — начинает сестра мирным тоном.

Продолжение мне не понравится. Знаю это по её внимательному острому взгляду.

— Я смотрю на тебя, склонившуюся над ненужными книгами или уставившуюся в окно, будто там можно увидеть что-то новое, и недоумеваю — как можно, зная, что тебе предстоит, заниматься такой ерундой?

Наш спор постоянен, как движение колеса на мельнице старого Брауна.

— Мне не к чему готовиться. Чтобы я ни сделала, быть готовой к тому, что тебе не по силам, попросту невозможно.

— Согласна, быть королевой непросто. Но ты, не сказать, что б уж такая лентяйка, не хочешь учиться действительно важной и нужной науке. Отец собирал сегодня малый совет. Я встретила Николаса час назад. Он сообщил, что ты вновь отказалась участвовать, хотя тебя звали. И у меня к тебе всего один вопрос: почему? Ответь на него. Уверена, многие бы хотели узнать причину твоего непробиваемого упрямства.

Я коротко выдыхаю и отворачиваюсь к окну.

Тёмное нечто ворочается в душе. Чувствую нарастающий в теле жар и искорки, колющие ладони. Так поднимают головы запретные чувства. От них до убивающего магией взгляда не так далеко. Я не имею права гневаться и даже раздражаться, или всё это закончится очередной катастрофой.

Мне следует взять себя в руки.

— Я просто не хочу этого делать.

Сестра не примет такой ответ, но другого у меня нет. Я не хочу, я отказываюсь притворяться, что из меня получится королева, достойная заменить отца.

Что за злая судьба? Что за законы такие, чтобы менять великого короля на беспомощную, бесполезную, ни на что не способную калеку?

Каждый раз, когда я об этом думаю, у меня слёзы выступают на глазах.

Эви — не самый терпеливый человек. Она с грохотом ставит чашку на столик и встаёт, чтобы преодолеть разделяющие нас пару шагов. Её горячие пальцы впиваются в мой подбородок и заставляют поднять голову.

— Чего именно ты не хочешь делать?

Я смотрю прямо в её лицо, что делаю вовсе нечасто, и чувство вины обжигает меня с головы до ног.

Её глаза темнеют. Нет, не так. Темнеет один её глаз — ярко-голубой, выразительный и чистый. Второй светел, неподвижен и мёртв, и так будет всегда — из-за меня.

— Не смей так смотреть, — шипит Эви, как злая кошка. — Не тебе меня жалеть. Не тебе! — срывается она на крик, а потом вдруг размахивается и бьёт меня по щеке ладонью.

Мы в ужасе смотрим друг на друга.

Мне не больно — только жарко и губа онемела. Эви прижимает руку к груди. В её глазах появляются слёзы и тут же высыхают. И кажется, то мгновение слабости — всего лишь видение взбудораженного ума.

— Я не стану извиняться, — говорит сестра, вскидывая подбородок. — Я так давно хотела это сделать. Каждый раз, когда ты смотрела на меня взглядом побитой собаки.

— Но это моя вина!

— Замолчи! Я давно простила тебя. Ты не виновата, ты же не специально. Так случилось, и всё. Об этом давно следует позабыть.

— Но...

— Если ты не хочешь слышать меня, значит, ты просто упрямая дурочка!

Она наклоняется ко мне, кладёт руки на плечи, прикасается губами ко лбу. Так, как бы сделала мама, но мне не довелось узнать материнской любви и заботы. У нас с сестрой были няни, но так давно, что уже и не вспомнишь их лиц. Королева Магда, разумеется, в лоб меня ни разу не целовала. Отец иногда трепал по волосам, но я уже и не помню — неправда, прекрасно помню — когда это случилось в последний раз.

Так сложилось, что ко мне уже вечность никто не прикасается. Кресло на колёсах держит других людей на расстоянии, а в житейских нуждах помогает голем. Так что Эви, нависая надо мной, нарушает невидимые, но в силу привычки ставшие незыблемыми границы. Её близость ощущается как что-то неправильное и даже опасное.

Я вырываюсь из её рук. Кресло отъезжает вбок и назад, рукоять ударяется о стену.

Всё, о чём мы говорили, забыто. Я смотрю на Эви, будто никогда прежде её не видела. Невысокая, стройная, с пышными рыжими волосами, заплетёнными в толстую, украшенную разноцветными лентами косу. У неё красивое лицо, живые глаза... глаз. И веснушки, с которыми, как я знаю, она упорно борется, хотя они её совершенно не портят. Эви идёт зелёный цвет. Любимое домашнее платье стало ей немного тесно в груди.

Думать о том, что раз Эви выросла, то и я тоже, странно. Мне всё кажется, что я стою на месте, а жизнь проносится мимо, но это, наверное, не совсем так.