Исцелённая любовью, или Сказание о королеве Лайле и рыцаре

Глава 6. Идеальное решение

~*~*~*~Лайла~*~*~*~

Спорить с насмерть стоящей на своём Эви — чудовищно трудная задача. Она уже всё решила и будто живёт не в настоящем, а в будущем, где грандиозные планы претворены в жизнь и всё, по её словам, прекрасно.

Мой главный аргумент она отметает сходу:

— Нет, нет и нет! Я не ты, моя милая сестричка. Я не стану делать то, что не хочу, или тихо-молча страдать в сторонке. Устроить твою судьбу с приличным человеком, самой обрести мужа, стать матерью будущего короля — и это плохой выбор? Да любая девица в королевстве отдала бы годы жизни, если не саму её, за счастье хоть на короткое время оказаться на моём месте!

О боги, её не переспорить. Я уже чувствую вкус поражения в пересохшем рту, а картины будущего так и встают перед глазами.

Её предложение расчётливо и разумно, я не могу этого не признать. Спорю, но заранее знаю, что проиграю. Ведь Эви предлагает выход из сложного положения, помощь, которая так необходима.

Посылать людей на смертный бой и после встречать повозки, груженные мёртвыми телами, судить по справедливости, не глядя на чувства семей и униженные просьбы даровать жизнь преступившим закон, принимать решения, в которых всегда будет обделённая сторона — всё это вызывает у меня ужас.

Я никогда не хотела быть королевой. Мечтала о том, чтобы кто-нибудь снял с меня это бремя или хотя бы разделил ношу, которая мне не по силам. Но боги не услышали горячих молитв, и всё ближе время, когда вся тяжесть королевской власти опустится на плечи недостойной, бессильной даже на собственных ногах стоять.

Если же забыть о том, какой из меня получится королева, то найденное Эви решение — идеально. За исключением одного. Как и всегда, расставив на доске фигуры и собираясь их отправить в победоносный бой, сестра забыла о чувствах — чужих и своих.

— А как же любовь? — напоминаю я.

Эви закрывает глаза и долго-долго выдыхает.

В чертах её лица легко угадывается ехидная насмешка, но при этом ещё и нежность. Сестра обходит меня и становится за спинкой кресла, так что я больше её не вижу.

— Иногда я забываю, — тепло шепчет она мне в макушку, — какая ты наивная.

Мне двадцать, и слыть наивной нет никакого желания. Достаточно того, что сестра права, и в вопросах любви и страсти я ничего не понимаю.

Но и Эви о любви ничего не может толком знать.

— А ты что же? В свои двадцать три ты так же опытна, как циничная старуха-гадалка на городском рынке?

— Ты правда думаешь, что горбатая Сэра — самое порочное существо на свете? Да, Лайла, моя милая простушка?

Эви заразительно смеётся, а я вспоминаю, как менее полугода назад она заставила меня отправиться на прогулку — вместе с ней смотреть на заглянувших в столицу бродячих скоморохов и шутов.

Сестра настаивала, а мне не хватило решимости всерьёз сопротивляться. Да и, не скрою, сидеть безвылазно в покоях временами бывает страшно скучно. Так что в итоге я поддалась уговорам и соблазну высунуть нос наружу.

Жаль, что, как я и предполагала, ничего хорошего из этого не вышло.

Крестьяне при виде меня бежали врассыпную, один дурак чуть не удушил козу: упавшая и запутавшаяся в верёвке, та так и ехала за ним на спине, подскакивая на кочках и камнях и жалобно блея. Зато целый лоток рассыпавшихся яблок порадовал чумазых детей. И то лишь когда мы прошли дальше, а они отважились выбраться из-под прилавков и ближайших подворотен.

Эви, заметив моё огорчение, сказала тогда, что страх челяди не менее хорош, чем их любовь и уважение: «Они наслышаны о твоей неведомой силе и боятся её. Всё незнакомое пугает. И это хорошо, послушней будут».

Иногда я думаю, что судьба ослепла, наделяя мою сестру женским телом. Но Эви нравится не только быть воином в юбке, но и привлекать мужские взгляды своей красотой. Даже тогда, на рынке, я замечала, как наглецы из бродячей шайки шутов смотрели на неё. И вовсе не из великого почтения сверкали их глаза, а на лицах расплывались широкие улыбки.

Ясноглазая горбатая старуха рассыпала перед Эви кости и изрезанную непонятными значками гальку. А потом долго шептала ей на ухо. Наверняка бесстыжее, ведь сестра стала красней собственного в маков цвет платья.

Мне гадать не хотелось, но кресло зацепилось за ткань шатра, и пока колесо выпутывали, Сэра раскинула для меня камни и кости. Наговорила мне сущей ерунды. Не хочется и вспоминать. Я подарила гадалке золотой вовсе не за счастливые сказки, которые она для меня сочинила — стало жаль её седины и необходимость ложью зарабатывать на жизнь.

— Ты тогда обиделась на старуху, а зря. Она права — любовь дело наживное. Особенно когда твой муж во всех местах не обделён ни шириною, ни длиною, лицом больше, чем симпатичен, а по-настоящему красив

— И это, по-твоему, любовь?

Эви прижимается к моей щеке своей щекою.

— Ну не сочинения же баллад. Хотя послушать их приятно, но заняться делом...

Я ловлю её за руку и заставляю выйти на середину комнаты.

— Хорошо, я верю, что ты согласна взять в мужья одного из этих близнецов. Не графа или герцога, а простого рыцаря, зато, как ты говоришь, приятного на вид.

— Более чем. Ронни и правда красивый мужчина. — Она мечтательно улыбается.

— Пусть хоть всех милей на свете, мне всё равно. Но почему ты думаешь, что второй из братьев согласится стать моим мужем? Несомненно, тот, с кем будешь ты, окажется на седьмом небе от счастья. Ну а другой?

Эви хмурится, а я быстро продолжаю:

— Ему придётся отказаться от имени отца, войти в наш род, подчиниться мне, стать не главой семьи, каким все мужчины видят себя, заключая брак, а всего лишь первым из верных слуг, мужем лишь по названию. Такой выбор лишит его всякой надежды на взаимную любовь и продолжение рода в законных детях. А незаконных, он должен это понимать, я не потерплю, не соглашусь быть посмешищем для всего королевства.

Эви сжимает губы в плотную полоску и гордо выпрямляется.