Исцеленная смертью

Первая встреча

  История, которую я хочу рассказать вам, драматична, но отнюдь не полна чувственных и ярких описаний. Я не могу в полной мере поведать о том, что пережила героиня этой истории. Может быть, потому, что нельзя говорить о чувствах человека, у которого их попросту нет, а может быть потому, что как бы не хотели понять того или иного человека, нам не всегда удается сделать это. Наверняка каждый из вас хоть раз мечтал отключить свои чувства и эмоции, чтобы избавиться от боли, печали или страданий. Но девушка, о которой пойдет речь, не сама выбрала этот путь, она оказалась жертвой обстоятельств, повлиявших на ее подсознание.

      Хлое Ланкастер едва исполнилось семь, когда все случилось. Отец девочки вернулся из очередного бара, дома разразился скандал. Наутро соседка нашла Хлою на кухне, рядом с девочкой лежало уже начавшее остывать изуродованное тело матери. Ребенок сидел на полу, поджав колени, и качался из стороны в сторону. Соседка тут же вызвала полицию, уже к вечеру мистера Ланкастера арестовали за убийство жены. К сожалению, это все, что я знаю об этой истории, поскольку сам я не был ее свидетелем.

      Как и положено в подобных случаях, с Хлоей, попавшей в детский дом, начали работу психологи. Через некоторое время стало понятно: у девочки попросту отключены все эмоции. Такое нередко случается в психиатрической практике. У человека, перенесшего, но не пережившего эмоциональную травму, могут быть заблокированы, заморожены чувства. Хлоя, к несчастью, была из таких. Она неосознанно отказалась испытывать какие-либо эмоции. Ее мозг блокировал все каналы, отвечающие за все, что она могла бы чувствовать.

      Полгода работы с психологами не дали абсолютно никаких результатов. Полное отсутствие эмоций влияло на отношения Хлои не только с другими детьми, но и с воспитателями детского дома. Вскоре было принято решение перевести девочку из детского дома в клинику для детей, страдающих психическими заболеваниями. Психиатрическая клиника «Соулхоум»* стала пристанищем Хлои на долгие годы.

      Множественные сеансы психотерапии, тренинги, электростимуляция, магнитная терапия и прочие прелести жизни в психушке, как часто называют эти заведения обыватели, — все это также не принесло никаких результатов, и Хлоя продолжала оставаться бесчувственной оболочкой. Шли годы, и из маленькой девочки Хлоя превратилась в юную девушку. Держать ее в «Соулхоуме» было уже невозможно, и накануне своего восемнадцатилетия она попала в клинику для душевнобольных имени Святой Морганы, где, собственно, я и встретил ее впервые.

      Клиника Святой Морганы в Милуоки, штат Висконсин — это заведение, куда из прочих клиник отправляли больных без шансов на выздоровление. Те, кто за годы лечения не достиг никакого прогресса, получали место в одной из палат «Морганы» и доживали там свой век под присмотром врачей и санитаров в белоснежных халатах.

      За день до приезда Хлои в «Моргану» я получил на руки ее больничную карту. Десятки страниц, исписанных чьим-то размашистым почерком, повествовали о жизни девушки в стенах психиатрической клиники. Новый день — новая запись. Множество заметок, среди которых явно можно выделить лишь одно — за все годы так называемого лечения не было замечено никаких улучшений. Я даже не дочитал до конца, хотя мне и следовало бы это сделать. Лениво пролистав страницы, я добрался наконец до назначений, но и там не увидел ничего интересного. Тот, кто лечил Хлою, явно не был профессионалом. Обычные для таких случаев процедуры, обычные беседы, самая обычная групповая терапия, на которой, судя по записям, девушка никогда не проявляла инициативы. Характеристика моей будущей подопечной и вовсе выглядела жалко. Несколько строк, говорящих лишь о необщительности пациентки и о ее отстраненности от других пациентов клиники. Я с грустью осознал: Хлою перевели в «Моргану» не потому, что она безнадежна, с ней просто никто не хотел возиться.

      Я разочарованно вздохнул. Узнав, что в мою клинику попадет девушка, прожившая большую часть своей жизни без чувств и эмоций, я ожидал получить интереснейшую историю болезни с многочисленными описаниями нестандартных методик лечения, но не получил ничего. К огромному моему сожалению, психиатр, который вел лечение Хлои до меня, не был так заинтересован ее случаем, как я.

      Отложив карту в сторону, я задумался о том, с чего лучше начать знакомство с Хлоей. Из-за беспечности ее бывшего врача у меня не было абсолютно никаких стоящих данных, я не мог даже предположить, чего ждать от завтрашней встречи. Я еще даже не видел свою пациентку, а уже сочувствовал ей. Кто знает, может быть, при должном лечении она могла бы вернуться к нормальной жизни и покинуть стены психиатрической клиники.

      Часы показывали половину восьмого, когда я взглянул на них. Моя смена закончилась около получаса назад, пора было отправляться домой. Я оставил свой халат на спинке стула и покинул «Моргану», чтобы завтра вновь вернуться и наконец встретиться с девушкой без чувств, Хлоей Ланкастер.
 

***

      Утро, когда Хлоя впервые переступила порог нашей клиники, выдалось на удивление ясным и солнечным для ноября. Через большое окно своего кабинета я наблюдал за тем, как санитары ведут хрупкую девушку, одетую в черное пальто, к главному входу. Я знал, что прежде. чем Хлоя окажется здесь, в моем кабинете, она вынуждена будет пройти через несколько скучных, но обязательных этапов. Сперва ее попросят сдать верхнюю одежду миссис Флик, нашей гардеробщице. Затем девушку проведут в крохотную серую комнатушку, где обыщут на предмет колющих, режущих и других предметов, имеющих возможность навредить ей или кому-либо из окружающих. После этого она получит пару стерильных бахил и несколько комплектов чистой сменной одежды. Девушки, как правило, получают в «Моргане» три комплекта: два повседневных и один спальный. Мужчины же получают лишь два. Даже здесь, в месте, где всем абсолютно плевать, как ты выглядишь, дамам предоставляют выбор: носить мешковатые фланелевые штаны в паре с такой же рубашкой или же выбрать свободное прямое платье из того же материала. Хлоя выбрала платье, и именно в нем она появилась в моем кабинете.

      — Здравствуй, Хлоя. Проходи, присаживайся, — я старался говорить спокойно и мягко, проявляя если не дружелюбие, то доброжелательность по отношению к новой пациентке. — Меня зовут Артур Купер, и я буду твоим лечащим врачом, пока ты находишься в «Моргане».

      — То есть вечность? — спросила она, подняв голову и заглянув мне в глаза. Серо-голубые глаза девушки посмотрели в мои, и я ужаснулся той пустоте, которую в них увидел. Голос Хлои был спокойным и ровным, в нем не чувствовалось ноток любопытства, которые, вероятно, имели место быть. Она не спрашивала, а утверждала. — Я знаю, что сюда отправляют лишь тех, кто уже никогда не вернется к нормальной жизни. Они считают, я такая.

      — А как ты сама считаешь? — спросил я, окидывая девушку изучающим взглядом. Внешне она казалась вполне нормальной, вот только на ее лице за все время нашего разговора не проскользнуло и тени эмоций.

      — Я считаю, необязательно что-то чувствовать, чтобы жить в обществе. Я могу ясно мыслить, отличаю благие намерения от дурных, я не совершу ничего противозаконного.

      — То есть тебе хотелось бы жить где-то за пределами клиники? — ее ответ заинтересовал меня. Было непохоже, чтобы она отказывалась идти на контакт. А ее рассуждения и тяга к свободной жизни, пусть и неосознанная, показались мне добрыми знаками. — То есть ты все-таки чувствуешь некоторую потребность в свободе?

      — Не знаю. Нет, наверное. Но я многое знаю о внешнем мире, так что, пожалуй, могу предположить, что и для меня там найдется место. Очевидно, это невозможно, и я проведу остаток своих дней в этом месте.

      — Послушай, Хлоя. Вчера я прочел твою историю болезни, но, к моему сожалению, тот, кто занимался твоим лечением, был не слишком озабочен им. Я предлагаю тебе начать все заново, идет? Я лично займусь твоим случаем, и мы попробуем с ним разобраться.

      — Как хотите, — бросила она мне в ответ. Ее глаза смотрели на меня все так же бесцельно и равнодушно.

      — Ладно, — задумчиво протянул я, — можешь идти.

      Она поднялась со стула и направилась к двери. Раздался тихий скрип, и я остался наедине со своими мыслями.

      Хлоя Ланкастер не производила впечатления безнадежной и неспособной выздороветь пациентки. Возможно, ее случай действительно был очень непростым, но я был уверен, что при должном подходе можно достичь хоть какого-то результата. Я в очередной раз негодующе бросил взгляд на ее больничную карту. От нее не было совершенно никакого толку, и все же я придвинул ее к себе и стал листать снова, надеясь найти хоть что-то, что не было бы сухим отчетом о работе, которая по сути, так и не была выполнена. Неожиданно мои глаза зацепились за нечто, что выбивалось из десятка прочих записей. Эта страница была заполнена аккуратным мелким почерком, совершенно непохожим на тот, которым были сделаны остальные записи.

      «Хлоя уравновешенна, спокойна и вполне общительна. Не проявляет дружелюбия и интереса к собеседнику, но идет на контакт, связно и логично выражает свои мысли при разговоре. Прекрасно отличает, что есть хорошо и что плохо, умеет делать правильный выбор в предложенных разборах обычных бытовых ситуаций. При правильном подходе может приспособиться к жизни в социуме».

      Эти строки совершенно выбили меня из колеи, они никак не стыковались с тем, что я читал о девушке раньше. Увлеченный новой информацией, я продолжил изучать страницу.

      «На вопрос, есть ли у Хлои какие-либо увлечения, она ответила, что ничего из того, чем она занимается в клинике, не приносит ей никакого удовольствия. Она также ответила, что не знает, что есть удовольствие, и потому вряд ли смогла бы дать полноценный ответ на данный вопрос. Однако девушка заметила, что часто играет на пианино, так как все вокруг говорят, что у нее здорово получается.»

      Записи совсем не были похожи на врачебный доклад, скорее напоминали чей-то дневник наблюдений. Возможно, именно поэтому я нашел в них то, чего не смог найти среди прочих. Читая эти строки, я открывал для себя Хлою совершенно с другой стороны. Теперь ее случай совсем не казался мне безнадежным, и я был уверен, что смогу помочь ей. Осталось только понять, с чего начать этот трудный путь. Я вдруг ощутил острую необходимость вновь пообщаться с Хлоей, поэтому встал со стула и двинулся к палате девушки.

      — Можно? — спросил я, постучав в дверь и слегка приоткрыв ее. — Это доктор Купер.

      — Войдите, — ответил мне все такой же равнодушный голос.

      — Хлоя, я хотел бы задать тебе несколько вопросов, ладно?

      — Без проблем, — она слегка подернула плечами, но лицо ее оставалось неподвижной маской.

      — Идем, пройдемся.

      Мы вышли из палаты и я повел ее бродить по коридорам «Морганы». Пациенты разошлись кто куда: кто-то на процедуры, кто-то на терапию, кто-то просто гулял в саду, так что кругом было тихо.

      — Скажи мне, Хлоя, если бы у тебя была возможность покинуть клинику, чем бы ты занялась там, на воле?

      — Не знаю. Пошла бы учиться в какой-нибудь университет, наверное. Так ведь поступают люди моего возраста? — я хотел заинтересовать ее, но, кажется, пока выходило не слишком удачно.

      — Ладно. Какой университет ты бы выбрала? Что у тебя получается лучше всего?

      — А какие бывают? Я ведь не так много знаю о жизни вне клетки, доктор Купер, — она говорила тихо и спокойно, словно то, что она провела всю свою жизнь взаперти, совсем не имело значения. — Я пишу, знаете. Рассказы, очерки. Но все, кто хоть раз читал их, говорят, в них нет души. Но что есть душа, доктор Купер?

      — Душа — это очень сложное понятие, Хлоя. Думаю, все зависит от того, во что ты веришь.

      — А вы верите в существование души? — она подняла голову и заглянула в мои глаза. Я снова столкнулся с пустотой, заключенной в них, и по спине пробежали мурашки.

      — Не знаю. Я верю, что внутри у каждого из нас есть что-то, что делает нас такими, какие мы есть. Что-то, что подсказывает нам, как следует поступить, когда мы сомневаемся в верности нашего выбора.

      — Чувства, — она произнесла это слово громко и четко, зная, о чем говорит. Хлоя Ланкастер явно не была глупа, и знала врага в лицо.

      — И они тоже. Конечно, разум помогает нам отличать верные решения от неверных, но основываясь лишь на доводах разума можно совершить много ошибок. Не всегда то, что говорит нам разум, оказывается верным решением. Разум положительно влияет на наши решения лишь в том случае, если он гармонирует с чувствами и эмоциями.

      — Боюсь, я не совсем вас понимаю, мистер Купер, — разумеется, ей было сложно понять важность того, о чем я говорил с ней, но моей задачей было заинтересовать ее в этом.

      — Но хотела ли бы ты понять? Хотела ли бы разобраться в том, о чем я говорю?

      — Возможно. Мне кажется, это может быть полезным. Впрочем, мне все равно нечем заняться. Санитар сказал, вы не назначили мне никаких процедур. Что, даже терапии не будет? — я готов поклясться, что в этот момент в ее голосе прозвучали нотки сарказма. Едва уловимые и, скорее всего, неосознанно воспроизведенные, но они были.

      — А разве терапия помогла тебе там, откуда ты приехала?

      — Разумно.

      — Мне кажется, мисс Ланкастер, вы имеете весьма неплохую предрасположенность к улучшению. Пусть вам не кажется странным, что я делаю этот довольно смелый вывод на основании одной лишь беседы с вами, но я уверен, мы с вами сможем добиться прогресса, если вы согласитесь неукоснительно следовать моим указаниям.

      — Двух, — отметила Хлоя тихо.

      — Простите?

      — За сегодняшнее утро мы беседуем уже второй раз, доктор Купер.

      — Да, верно, — я задумчиво поправил очки, и мы продолжили идти по узкому коридору.

      На протяжении обратного пути к палате Хлои мы оба молчали. Когда девушка, попрощавшись, скрылась за белоснежной дверью, я направился в свой кабинет. Там я сбросил успевший надоесть больничный халат, уселся за стол и попытался заняться документацией. Однако буквы плыли у меня перед глазами, мыслями я был далеко от рутинной работы. Я думал о разговоре с Хлоей и о том, как она вела себя все это время. Пусть девушка и была совершенно безэмоциональна, она вовсе не показалась мне душевнобольной. Возможно, будь у нее любящая семья, она не оказалась бы в стенах этой клиники или какой-либо другой клиники вообще.

      Может быть, случай Хлои не оставил меня равнодушным еще и потому, что у меня самого была дочь примерно того же возраста. Линдси как раз достигла фазы «Я уже взрослая, и ты не можешь мне ничего запрещать», и это здорово раздражало меня. Очень часто дома устраивались сцены и скандалы, когда я отказывался выпускать ее из дома в одной из этих ужасно коротких юбок, которые она носила. И впервые я был рад тому, что она такая. Своенравная, взбалмошная и до одури непослушная, когда дело касается того, чтобы выбраться из дома после полуночи. И все же она была моей дочерью, и положительных моментов вместе мы пережили гораздо больше, чем ссор и обид. Мне было страшно даже представить, что моя Линс вдруг стала бы такой, как Хлоя. Холодной, не проявляющей свойственных ей тепла и ласки. Я ужаснулся мысли о том, что нам с супругой пришлось бы жить не с нашей дочерью, отпускающей двусмысленные шуточки и таскающей домой бездомных животных, а с бесчувственной куклой, живущей лишь разумом и логикой. Ведь лишиться эмоций чувств можно из-за любого сильного потрясения, а такие, к сожалению, имели место и в нашей жизни.

      Кукла. Вот, кого напоминала мне Хлоя в первую нашу встречу. Равнодушный, пустой взгляд крупных серо-голубых глаз на мелком лице, хрупкое тело, бледная от недостатка солнечного тепла кожа. Она была похожа на одну из тех фарфоровых кукол, которые приковывают взгляд своим очарованием. Они прекрасны внешне, но внутри у них пустота. У них нет сердца, которое можно ранить. Нет чувств, которые можно задеть. Хлоя же была реальной, настоящей. Я точно знал, что в ее груди есть сердце, оно бьется, качая по организму кровь, и пульсирует. И оно уже было ранено. Именно эта рана спровоцировала полное блокирование чувств ее подсознанием. Травма, нанесенная маленькой уязвимой девочке, неспособной понять и пережить весь тот ужас, что подкрался к ней и застал врасплох.

      Остаток рабочего дня я провел за документацией, которую очень некстати необходимо было заполнить в ближайшие сроки. И как бы сильно я не любил свою работу, возня с бумажками никогда не приносила мне удовольствия. Я закончил с последним бланком, когда солнце уже скрылось за горизонтом, и на город опустилась тьма. Уже пора было уходить, когда взгляд мой упал на карту Хлои, оставленную мной на столе вчера вечером. Я придвинул ее к себе и довольно быстро отыскал запись, привлекшую мое внимание в прошлый раз. И в этот раз мои глаза наткнулись на маленькую деталь, на которую я не обратил внимание раньше. В самом низу, в левом углу страницы красовалась именная печать врача. Чернила уже немного выцвели, но, приглядевшись, я смог разглядеть имя — Кристофер Браун. Имя коллеги было мне незнакомо, что показалось мне странным. Мне думалось, я знаю всех практикующих психиатров в Милуоки. Я записал имя в свой блокнот и пообещал себе узнать, кто же он, этот таинственный доктор.

      В тот вечер я очень спешил домой и даже превысил скорость, за что получил первый в своей жизни штраф. Обычно я водил очень аккуратно, соблюдая все правила, но в тот раз мною двигало необъяснимое желание поскорее увидеть жену и дочь. Мне хотелось увидеть ласковую улыбку супруги и вдохнуть аппетитный аромат приготовленного ею ужина. Я был не прочь даже поспорить с дочерью и, кто знает, может быть сегодня я сдался бы быстрее обычного. Я уже давно не думал о том, как это важно, чувствовать любовь и заботу дорогих тебе людей. И как важно самому любить кого-то и заботиться о нем. Хлоя, сама того не понимая, заставила меня вспомнить о важности этих простых, но значимых в нашей жизни мелочей. Уже засыпая в объятиях с любимой супругой, я поклялся себе, что сделаю все, что угодно, лишь бы только дать Хлое возможность почувствовать себя хотя бы на толику такой же счастливой, каким был я в ту волшебную лунную ночь.