Исцелить Темного Дракона

1

— Ренн... третий день жар. — Голос Эйры срывается на сиплый, влажный хрип. — Я и ивовой поила, и малиновой... Ренн, он уже даже не плачет. Только хрипит…

Желудок мгновенно скручивается в тугой, ледяной узел. Дыхание застревает в горле колючим комом. Не плачет. Хуже этого нет ничего. Пока ребенок может кричать, он цепляется за жизнь. А тишина, это самое страшное.

В моей хижине пахнет вишней, корицей и жженой карамелью. Это теплый запах моего дома. Моей хрупкого убежища, которое я по щепочке собирала три года, прячась от чужих глаз. Но сейчас этот уют безжалостно сжирает тошнотворный, приторно-сладковатый душок детской лихорадки и надвигающейся смерти.

— Сюда, на жесткое. Осторожно. Тарн, отойди от очага, мой хороший.

Сжимаю кулаки до боли, чтобы голос звучал ровно. Нельзя показывать страх. Эйра трясущимися руками перекладывает мальчика на столешницу, а сама бессильно оседает на пол, словно из нее вынули все кости.

Я смотрю на Эйнина, и в груди печёт от острой, режущей жалости. Тонкая, как влажный пергамент, кожица натянута на крошечные ребра. Под ней бьется слабая синеватая паутинка вен. Потрескавшиеся губы приоткрыты, грудная клетка едва заметно дрожит, я вижу, что ему осталось недолго. Никакие лекарства тут уже не помогут.

— Он уходит... — Эйра вцепляется ледяными, скрюченными пальцами в подол моей юбки. Заглядывает мне в глаза с безумной мольбой загнанной добычи. — Я знаю, что ты можешь, Ренн. Я никому не скажу, клянусь всем святым! Жизнь свою отдам, всё отдам, только не дай ему умереть... Умоляю. Я умею хранить тайны.

Ее ногти царапают мою ногу через ткань. Я смотрю в ее опухшее, залитое слезами лицо, и липкий холод ползет по позвоночнику.

Она знает? Откуда на может знать? Или только догадывается? Могу ли я ей верить? Что, если завтра ее благодарность обернется для меня костром?

Младенец всхлипывает и издает едва слышный стон.

Выбора нет.

— Сделаю всё, что могу, — выдыхаю тихо, едва слышно.

Моя Брайя опускается на корточки рядом с плачущей женщиной. Гладит ее по вздрагивающим плечам своими крошечными, мягкими ладошками.

— Не плачьте, тетя Эйра. — Голосок у дочки тонкий, звенящий колокольчиком, но такой пугающе взрослый и успокаивающий. — Мама его вылечит. Она умеет делать чудеса... Я видела.

Ледяная игла вонзается прямо под лопатку. Моя нежная, чуткая девочка... Она просто хочет утешить, не понимая, что каждым невинным словом подкладывает хворост под мой костер. Перевожу помертвевший взгляд на Тарна, мой мальчик испуганно жмется к теплой печной кладке. Что с ними станет, если меня заберут люди в черном? Зачем я рискую всем ради чужого ребенка?

Хижина вдруг кажется невыносимо тесной, стены смыкаются, грозя раздавить меня своей тяжестью.

Но я снова опускаю взгляд на синюшное лицо младенца. Разве я смогу спать по ночам, зная, что могла удержать его на краю, но струсила?

Я целительница. Я мать. Я готова отщипнуть кусок собственной души, пожертвовать собой, лишь бы этот кроха снова задышал. Мне остается только шагнуть в эту пропасть и слепо поверить, что чужая клятва чего-то стоит.

Кладу дрожащие, вспотевшие ладони на впалую грудь Эйнина. Под пальцами — пугающий холод чужого угасания. Закрываю глаза.

Отпускаю силу, что долгие месяцы накапливала внутри.

— Закройте глаза, — говорю я твердо, громче, чем собиралась, чувствуя как из пальцев уже начинает струиться вибрирующий ослепляющий свет.

Это как рвать суровую нить голыми, стертыми в кровь руками. Сначала запретная магия тянется туго, с глухим, тошнотворным сопротивлением, а потом прорывается с пугающим треском. Запястья обжигает, словно под кожу медленно, каплей за каплей, вливают кипящий свинец.

Жар стекает от моих плеч прямо в его затихающее сердце, а из меня самой словно высасывают весь свет, всю жизнь. Боль прожигает до костей. В пересохшем горле першит, на языке оседает ядовитая горечь полыни. Свет едва не прожигает мои глаза, даже не смотря на закрытые веки.

И вдруг резко, словно свечу опустили в воду, свет гаснет.

Меня неумолимо ведет в сторону. Звенящая слабость подкашивает колени.

По виску, обжигая кожу, катится ледяная капля пота.

Эйнин вдруг дергается под моими руками. Выгибается дугой, судорожно заглатывая воздух, и хижину оглашает сиплый, пронзительный плач.

Живой!

В груди мгновенно разливается болезненное, дрожащее тепло облегчения. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас сломает ребра. Я отнимаю дрожащие руки и тяжело наваливаюсь на стол, жадно глотая воздух.

Получилось. Эйра с сумасшедшим, животным всхлипом вскакивает с пола. Хватает ребенка, исступленно покрывая поцелуями его мокрое, порозовевшее личико.

Брайя светло и гордо улыбается мне из угла. Мои дети здесь. Они смотрят на меня с обожанием. А у меня внутри всё стягивает ледяной коркой. Я только что раскрыла себя. Добровольно вручила свою жизнь, свою свободу и судьбу своих детей в дрожащие руки чужой женщины. Моя тайна больше мне не принадлежит. Одно ее неосторожное слово — и за мной придут.

Но я смотрю, как жадно, полной грудью дышит спасенный малыш, и сквозь липкий ужас пробивается упрямая, щемящая радость. Я не могла иначе. Я бы никогда не простила себе его смерть.

Эйра поклялась. Она мать, она поймет и смолчит. Должна смолчать. Я судорожно цепляюсь за эту мысль, как за край обрыва, заставляя колотящееся сердце успокоиться. Пахнет теплой вишней и карамелью — спасительный запах моего дома снова вытесняет гнилостную вонь болезни. Я вспоминаю, что сегодня у дочки ден рождения. Вспоминаю про пирог, который почти готов.

Я слабо, вымученно улыбаюсь, глядя на сияющее сквозь слезы лицо Эйры. Хрупкая, отчаянная надежда ненадолго убаюкивает мой страх. Мы справились.

И в эту секунду тишину вспарывает таранный, безжалостный удар в дверь.