Исцелить врага. Александрия. Цена милосердия

6

— Отец, — голос её дрогнул, но она подняла подбородок, встречая его гневный взгляд.

Мужчина замер, брови резко сдвинулись. Он не любил, когда Таисет начинала мямлить.

— Ребёнок горел в лихорадке, — она сжала пальцы, вспоминая, как рвала ткань платья и обматывала маленькое дрожащее тельце. — Я не могла оставить его одного. А платье рабыни... — она отвела глаза. — Не взяла бы его, даже если б осмелилась попросить.

Она не сказала вслух почему, но это итак было ясно: вернуться в платье нубийки было бы гораздо большим позором для него, чем как оборванке с порта.

Лицо отца исказилось. Он резко шагнул вперёд, схватил её за плечо, но не для того, чтобы трясти, а будто проверяя, цела ли она.

— И вместо того чтобы вернуться в храм за новой одеждой, ты пошла через весь город в этом? — он с отвращением кивнул на её наряд, слишком лёгкий, слишком открытый, будто бы и вовсе не принадлежавший жрице.

— А в чём мне надо было возвращаться? — она резко дёрнула плечом, вырываясь. — Я встретила этого мальчика слишком далеко от дамбы, чтобы вернуться в храм. Да и не могла я его оставить так... Рисковать его жизнью.

— Я... — он стиснул челюсть, внезапно потеряв прежнюю уверенность. — Ты должна была...

— Что я должна была сделать? Бежать в храм из-за какого-то платья, когда единственным человеком, способным помочь, оказалась я? — она перебила, голос её звенел, как натянутая струна. — Ребёнок бвл бы мёртв к утру. И это в лучшем случае. Я была уверена, что ему оставалось максимум несколько часов. И вовремя смогла помочь ему. Ты должен гордиться своей дочерью, а не упрекать за внешний вид!

Тишина давила своим гнётом.

— Иди внутрь, — наконец сказал он глухо. — Возьми из моих запасов новую ткань. И... — он запнулся, – больше не позволяй никому принимать тебя за ту, кем ты не являешься.

Она резко опустила голову, поджав губы, и прошла мимо, чувствуя, как отеческий взгляд будто прожигает её спину.

Таисет не пошла за тканью сразу. Вместо этого свернула в узкий коридор, ведущий в её комнату. Сменила платье, затем направилась в храмовые кухни — там всегда можно было найти работу, чтобы заглушить ярость, да и просто справиться с сильными эмоциями.

Руки сами потянулись к глиняному кувшину с мукой, к ступке с тмином. Месить, толочь, замешивать — ритмичные движения успокаивали.

Жрицы у печи перешептывались, бросая на неё взгляды. Она знала, о чём.

"Слышали, что она нарядилась как блудница? Осрамила храм и своего отца!" – твердили осуждающие шепотки.

Но сейчас ей было всё равно. Девушка пыталась заглушить гнев готовкой.

Когда все они ушли готовить отвары для уважаемых богатых египтян, она осталась в стороне от возрастных жриц, толкла кориандр в порошок.

Через время, когда они насытились обсуждением Таисет, женщины решили помусолить свежую новость о Клеопатре и Цезаре.

— Говорят, она завернулась в персидский ковёр… — шепчет жрица с татуировкой скорпиона.

— Не в ковёр, а в мешок с верблюжьей шерстью! — фыркает другая.

— Правда? Я думала мешок был с бельём... — говорила третья.

— Цезарь думал, ему подарок принесли, а распаковал — царица! — хохотнула четвёртая.

— Теперь наш фараон беснуется в дворцовых садах… — продолжила зачинщица этого разговора.

Таисет уронила пест на пол, глаза её застыли на группе жриц. Последние повернулись, и самая старшая из них прикрикнула:

— Тебя это не касается, маленькая блудница! Продолжай толочь! - жрицы подумали, что ей есть дело до сплетен.

Таисет ничего не ответила, с упрямством выдержала взгляды жриц и продолжила работу.

Ближе к вечеру слухи о ней ползли не только по городу, они дошли до храма, до отца. Теперь он знает всё. Знает, что она спасла ребёнка Рима. И Таисет была готова к отцовскому гневу. Снова.

Когда она вышла во внутренний двор к отцу, к храму подходили зажиточные обыватели Александрии. Они обсуждали её поступок:

— Жрица Исиды вчера спасла римского щенка!
— Да, слыхал, мой друг говорил, что ещё и полуголая бегала по улицам!
— Говорят, центурион хотел её прирезать, но потом... передумал.

Таисет проигнорировала их речи. Подошла к отцу. Он повёл её в подвал. Чтобы поговорить наедине.

— Ты знала, — начал он без предисловий, — что этот ребёнок — сын того самого центуриона? Того, что по приказу легата велел своим бойцам распять жрецов в Мемфисе?

Она медленно выпрямилась.

— Я знала, что он умирал.

— И ты прикоснулась к нему? Осквернила себя ради врага? — его голос дрожал от ярости.

Она резко подняла голову:

— Я спасала ребёнка! И мне было плевать, кто его родители!

Отец побледнел.

— Молчи! Ты ещё смеешь...

— Я смею жить! — она впервые закричала. — Пока вы прячетесь за стенами и шепчете молитвы, я действую! И да, римлянин хотел казнить меня за наше колдовство! Но отпустил, ушёл без крови — потому что даже он понял: жизнь за жизнь!

Тишина повисла, как тугое полотно.

Потом отец медленно поднял руку — не для удара, а в жесте изгнания.

— Уходи. Если Исида для тебя — лишь повод спасать их... ты больше не жрица.

Она не стала спорить. Развернулась и пошла к воротам — под шёпот, под взгляды, под тяжестью решения, которое уже нельзя изменить.

Ей и не хотелось.

Просто теперь ей нужно думать, как дальше жить.

А главное – где...