Исцелить врага. Александрия. Цена милосердия

10

Таисет чуть помедлила, затем подняла взгляд.

Слова дались не сразу.

​​​​— Я думала о травах, — начала она осторожно. — О тех, что остались у вас в кладовой. Из них можно приготовить отвары, мази… и не только для вас.

Банафрит прищурилась, но в её взгляде не было ни осуждения, ни тревоги — лишь внимательное ожидание.

— И что ты предлагаешь?
— Я могла бы попробовать делать небольшие снадобья и выходить с ними на рынок. Понемногу. Не для алтарей и процессий — просто чтобы помогать тем, кому это нужно. И… чтобы зарабатывать на жизнь.

Женщина молчала, обдумывая услышанное, потом медленно кивнула.

— Ты понимаешь, что это не храм? Здесь за тебя никто не заступится.
— Понимаю, — тихо сказала Таисет. — Но покровительство не всегда защищает. Мне нужна лишь возможность работать.

Банафрит вздохнула и оперлась рукой о стол.

— Травы — дело хорошее. Людям они нужны. Но рынок — место жестокое: там могут и обмануть, и прогнать.
— Я знаю, — сказала Таисет. — Потому и хотела сначала поговорить с вами. Без вашего согласия я не стану ничего делать.

Несколько мгновений в комнате стояла тишина.

— Ты больше не в храме, — наконец тихо сказала Банафрит. — Но и без дела тебе нельзя. Людям всегда нужны руки, которые умеют лечить, а не только молиться.

Она ненадолго замолчала, словно подбирая слова.

— Только помни: к людям выходят не так, как выходят к богам. Им важно видеть перед собой не жрицу, а женщину, которой можно доверять.

Таисет слушала внимательно, не перебивая.

— Если решишь идти на рынок, тебе понадобится простая, опрятная одежда, — продолжила Банафрит уже мягче. — Не для красоты. Для того, чтобы тебя приняли.

Она взглянула на Таисет чуть пристальнее, словно проверяя, поняла ли та сказанное. Потом добавила проще:
— Вот тут тебе и пригодятся мои старые платья. Отстираешь их — и будет с чего начать.

Когда разговор закончился, Банафрит ушла на кухню, а Таисет осталась в кладовке одна.

Травы уже были перебраны и разложены аккуратными связками. Те, что годились для отваров и мазей, Таисет отделила сразу, связав их ровнее и плотнее, словно обозначая границу между тем, что осталось от прежней жизни, и тем, чему только предстояло начаться.

Теперь можно было заняться остальным.

Таисет вынесла из кладовки всё лишнее: старые корзины, пустые кувшины с треснувшими краями, ящики, давно потерявшие своё назначение. Она складывала их у стены во дворе — не выбрасывая бездумно, оставляя Банафрит право решить, что ещё может пригодиться.

Пыль поднималась, оседала на коже, но Таисет не обращала на это внимания. Она вымела пол, протёрла стены влажной тряпкой и распахнула окно, впуская свет и свежий воздух.

Связки она развесила у окна — там, где было больше света и воздуха, — чтобы сырость не взяла своё.

Когда с травами было покончено, кладовка наконец перестала казаться чужой.

У стены остался небольшой шкаф — перекосившийся, но крепкий. Рядом она поставила стол и подтащила стул. В углу, где было тише и теплее, Таисет разложила соломенный матрас, аккуратно пригладив солому ладонями.

Это место больше не казалось временным.

В углу, за старым сундуком, Таисет заметила грубый мешок, перевязанный выцветшей бечёвкой. Она вспомнила слова Банафрит и, помедлив, развязала узел.

Внутри оказались платья — длинные, простого кроя, из плотного льна. Ткань выцвела, пропиталась пылью и запахом времени, но была целой и ещё крепкой. Таисет перебрала их одно за другим, прикидывая, что можно будет носить сразу, а что — перешить позже.

С мешком в руках она вышла во двор.

В глиняной чаше Таисет развела слабый щёлок — золу взяла у печи, воду принесла из колодца. Платья она погрузила осторожно, не сминая ткань, затем мягко потерла подолы и швы влажным песком — там, где грязь въелась сильнее всего. Полоскала долго, меняя воду, пока та не стала прозрачной. Развесила платья на верёвке под солнцем. Лён светлел на глазах, становился легче, словно вместе с водой уходили чужие годы.

Вернувшись в кладовку, Таисет огляделась.

Комната была маленькой, но теперь — живой. У стены стоял узкий шкаф, рядом — стол и простой деревянный стул. У дальней стены она расстелила соломенный матрас. Ничего лишнего — только самое необходимое.

Она вдруг поняла, что улыбается.

Места было немного.

Зато оно было её.