Исчезнувшие

Часть 15

Зимний промысел

После того, как четверо демонстративно покинули группу и не остались даже обедать, в группе они больше не появились: ни Люба с Юлей, ни Витя с Олегом. Телефоны девчонок у Гордеева были, но он не звонил. Кланяться ещё соплюхам.

Как ехать, он им объяснил, на лыжне не заплутают, доедут нормально. Да и темнеть не скоро начнёт, светло ещё. Гордеев и предположить не мог, что «соплюхи» решили компенсировать мальчишкам неудавшийся поход и потащили их к Мунтянам. Дорогу они помнили не очень хорошо, но там лыжня была, доберутся.

Исчезнув из поля зрения группы, сделали круг и вернулись, и нашли ту лыжню — занесённую снегом, едва заметную, но разглядеть всё-таки можно. Два раза сворачивали не туда и возвращались, третий раз пропустили поворот, и снова пришлось возвращаться. На вопрос: «Долго ещё идти?» Люба и Юля отвечали уклончиво: «Не очень».

Когда наконец добрались до лагеря, ребята сильно устали: не привыкли столько ходить, да и рюкзаки тяжёлые, а у девчонок лёгкие. Марита хлопотала, всплёскивала руками, стаскивала с гостей куртки, не знала куда посадить, чем угостить. Водку они отдали Ивану, он взял, одну бутылку откупорил, поставил на стол. Девчонки достали бутерброды, Марита замахала на них руками: «Кто ж с мороза холодное ест? У пе́чи погрейтеся пока, я мяска нажарю».

За занавеской зашкворчало-зашипело раскалённое масло, вкусно запахло.

— Ну, за встречу! — Иван налил стаканы на четверть, девчонкам плеснул на донышко. Они выпили, поморщились, заулыбались.

— За молодёжь! За вас! — Иван налил стаканы снова.

Марита вынесла из-за занавески поднос с дымящимся мясом.

— За хозяйку дома! За Марютку!

Откусывая от отбивной (Марита ножей не дала и гарнир не дала, но так даже вкуснее), девчонки рассказывали, как их оскорбили в группе, сказали, что у них нет совести и много чего сказали, и как они уехали от них.

— Уехали, и ладно. И будет вам.

— Гордеев на нас наорал, за водку. Не нравится, не пей, а орать-то зачем? А все молчат. Слушаются его, как бараны.

— Бараны это хорошо, с баранами всегда договориться можно. Или не договариваться, просто зарезать. Он не поймёт ничего, баран-то.

—Иван! Оставил бы ребят в покое, не видишь, устали, — остановила брата Марита. — Две рюмки выпьешь, а языком метёшь как с двух вёдер.

Иван махнул рукой, замолчал. Налил себе ещё, зажевал мясом. Посмотрел сочувственно на ребят.

— Загнали они вас… Сами едут не торопятся, а вы, значит, вперед всех прибежали?

— Мы не бежали, мы нормально шли… И никто за нами не едет, они вообще не знают, что мы к вам… Мы Гордею сказали, что домой поедем, иначе бы не отпустил. Царёк какой нашёлся. Мы с ним больше не пойдём, сами кататься будем.

За разговорами не заметили, как Иван откупорил вторую бутылку. Все четверо говорили одновременно, перебивая друг друга, торопясь высказать то, что лежало на душе и давило чудовищной несправедливостью:

 — За что они так с нами? Что мы им сделали? И смеялись ещё, аж пополам сгибались.

— Смеялись — это нехорошо, — подытожил Иван. — Вы давайте, отдыхайте, пейте чай, я пошёл работать.

Марита всплеснула руками:

— У меня ж там чайник! Выкипел, наверное! — И убежала в кухоньку. За занавеской что-то стукнуло и резко запахло травой.

Размякнув в тепле, объевшись мясом и уговорив с хозяевами две бутылки «Хаски», ребята сидели осоловелые, глупо улыбались. Юля с Любой испугались: как обратно поедут?

—  Нам, наверное, уже пора, чай дома попьём. А то темнеет уже.

— Это здесь, в лесу, а на дороге светлынь, темнеть не скоро начнёт. Тут дорога недалеко, с той стороны, — Марита махнула рукой. — Машину остановите, доедете. Деньги-то есть у вас? А то, хотите, одолжу. Потом заедете, вернёте.

Девчонки успокоились. И долго пили чай — густой, крепко пахнущий мятой, с листиками брусники. К чаю Марита подала клюквенное варенье, присела к столу, налила себе чашку.

— Закрутилась я. Посижу маленечко с вами.

Ребята спохватились, доставали из рюкзаков хлеб, сахар, печенье. Варенье намазывали на хлеб.

— Вы в чай его ложьте, мешайте ложечкой, с вареньицем-то вкуснее. Допивайте, отдыхайте, а я пойду.

Спинки у табуретки не было, и Люба положила голову на Юлино плечо. Хотелось спать. Пересесть бы на диван, но диван заняли ребята. Умучились. А варенье какое-то приторное. Ладно, съедим, дома и такого нет, здоровый образ жизни.

И кушать хочется, ребята мясо почти всё съели, им с Юлей мало досталось. Люба взяла хлеб, ложкой намазала на него варенье и откусила сразу половину: «За здоровый образ жизни!»

Когда хочется жить

Лера не понимала, что с ней творится. В последнем январском походе, 26 января, когда они, по выражению Виталика, просвистели мимо Татьяниного дня (Татьян в группе нет, студенты не явились, значит, нечего и праздновать), она равнодушно выслушала упрёки, впрочем, шутливые: «Тренировки пропускаешь, Голубева? Кататься разучишься». Суп съела с хлебом, как все, выхлебала миску до донышка и потянулась за бутербродом. Улыбалась, когда Виталик читал вслух газету «Оракул». И ни с кем не разговаривала. «Голубица сегодня сама не своя, как подменили» — шепнул Лось Гордееву.

Она и вправду была сама не своя. Хотелось летать, хотелось жить, будущее виделось в солнечном свете, а работа больше не казалась последней-распоследней, а казалась престижной. Вот бы Иван её увидел — не в куртке с красными штанами, а в топе в стиле «хоррор». Или в кожаном платье и гранжевой накидке. Или в длинном пальто с кейпом. С ума бы сошёл.