Искажённый Переход

ГЛАВА 2: ЧУЖОЙ МИР

Мир вышвырнул его, как пробку из бутылки.

Сначала была одна боль — тупая, горячая плита, придавившая грудь. Потом она рассыпалась на осколки: острый — в ноге, рвущий — в боку, жгучий — в руке. Под кожей, чуть левее солнечного сплетения, что-то вибрировало, гудело низкой частотой, будто осколок, запущенный вразнобой с его собственным сердцем.

Он лежал на спине. Смотрел в небо. Оно было не то чтобы фиолетовым. Оно было синим. Глубоким, грязно-сизым синим, затянутым плотной пеленой. Облака, если это были они, светились изнутри тускло, как гнилушки в темноте, не рассеивая, а поглощая свет. В нос ударило — озоном после сварки, пылью размолотого камня и сладковатой, тошной вонью палёного мёда и пластика. Запах катастрофы, вмороженный в ландшафт.

Где… Мысль не пошла дальше. В голове — каша из вспышек: зелёная стена леса, чавканье за деревьями, рев двигателя, отражение адского пламени в луже… и ледяной нож в груди, который остался с ним.

Он попытался вдохнуть полной грудью — и закашлялся, ощутив, как рёбра впиваются во что-то мягкое внутри. Рука, движимая животным страхом, сама потянулась под куртку, к груди. На самом солнечном сплетении, там, где должен был быть только его собственный тёплый пот и учащённый пульс, кожа была не его. Холодная, грубая на ощупь, как шкура ящерицы или потрескавшаяся вулканическая порода. И под ней что-то шевелилось — не пульсировало в такт сердцу, а совершало противное, тягучее смещение, будто под рёбрами затаился и медленно двигался чужой мускул. Живой Осколок.

С трудом, со скрипом позвонков, он оторвал голову от земли.
Равнина. Чёрная, как шлак, как спекшаяся после гигантского пожара глина. Она была испещрена глубокими трещинами, и из них сочился, а не стелился, тусклый зеленоватый туман. Он не рассеивался, а клубился у самых разломов, будто земля дышала ядовитым паром. Вдали, на границе этого синего неба и чёрной земли, торчали пики — не горы, а острые, как ножи, осколки, будто кто-то гигантской рукой воткнул в землю обломки чёрного зеркала. Ни деревьев, ни травы. Только редкие, скрюченные, обгорелые пни, похожие на застывшие в последней агонии пальцы, вцепившиеся в пепел.

И на самом горизонте, туманно проступая сквозь марево, — громада. Не просто руины. Скелет города. Огромные, оплавленные по краям ребра стен, чёрные, сломанные зубья башен, уходящих в небо. Крепость. А рядом с ней, даже отсюда видимая как тёмная полоса, — разлом. Шрам в теле мира, мёртвый и молчаливый сейчас. Но от всей этой картины веяло таким напряжённым, злым покоем, что по спине Данилы, несмотря на боль, побежали ледяные мурашки. Здесь всё было про смерть. Долгую, не до конца состоявшуюся.

«Двигайся, — хриплый, чуждый самому себе звук вырвался из пересохшего горла. — Двигайся, Громов».

Он упёрся локтем в холодный, сыпучий грунт, попытался подняться. Левая нога, та самая, что была зажата в обломках автобуса, ответила белым, ослепительным взрывом в мозгу. Боль была настолько чистой и ясной, что на миг выжгла весь страх. Он рухнул обратно, на колени, скрипя зубами, чтобы не закричать. Звук вышел похожим на стон раненого зверя.

Хромой. В аду. С Живым Осколком в груди. Отличный старт.

Паника, горячая и липкая, снова подкатила к горлу. Он зажмурился, стараясь дышать мелкими, частыми глотками. Не сейчас. Один шаг. Просто встать. Как на той аварии на сороковом градусе мороза. Сутки на ногах, пока не отогрели трубопровод. Просто делай, не думай.

Сдавленно кряхтя, он снова поднялся, перенеся весь вес на относительно целую правую ногу. Левая волочилась за ним, непослушная и тяжёлая, как чужой груз. Цель была одна и проста до примитивности: не сдохнуть здесь, на этой проклятой равнине, под этим синим небом.

Он сделал первый шаг. Потом второй. Грунт под ногами хрустел, как пепел. И тогда, из самой глубины Живого Осколка, сквозь ледяной зуд и боль, выползло иное чувство. Чистый, слепой, звериный голод. Но не к еде. К чему-то иному. Голод был направленным, словно щупальце.

Взгляд Данилы сам собой, помимо его воли, метнулся к кривому, обгорелому выросту в двадцати шагах — то ли окаменевшему кусту, то ли кораллу из чёрного стекла. И он увидел. Не глазами. Тем самым щупальцем. От выроста струилось слабое, пульсирующее свечение, едва уловимое пятнышко тепла в монохромном холоде мира. Жизнь. Энергия. И из самой ткани Шрама поднялось желание. Чужое, первобытное, жадно-простое: схватить, сломать эту хрупкую структуру, высосать эту искру, чтобы утолить леденящую пустоту внутри.

НЕТ.

Его ответ был не мыслью, а внутренним рёвом, ударом кулаком по стеклянной перегородке, которая отделяла его от этого чужого. Он сжал челюсти до боли, ногти впились в ладони. Весь мир сузился до одной команды, отчеканенной годами послушания жёстким инструкциям: «Заткнись. Не тронь». Годы каторжного труда на газовых промыслах, где ошибка стоила жизни, спрессовались не в мышцы, а в мускульную силу воли. Теперь эта воля сжимала не болт на раскалённой фланцевой заглушке, а чужое горло в собственной душе.

Волна ярости накатила из глубины — скользкая, колючая, обжигающая холодом. Она ударилась о тупую, несгибаемую преграду его воли — и отхлынула, зашипев где-то в глубине его существа, как раскалённый металл, погружённый в ледяную воду. Контроль вернулся. Хрупкий. Кровавый. Он разжал зубы. Воздух, пахнущий пеплом и горелым, обжёг лёгкие. Руки тряслись, но это были его руки. На ладонях от ногтей краснели полумесяцы. Его боль. Его якорь в этом безумии.

Так. Не разговаривать. Душить. Пока я жив — ты в клетке.

Путь к руинам занял вечность, измеряемую ударами двух сердец. Небо не менялось, не двигалось, будто застывшая картина. Он видел местную «живность». Нечто вроде скорпиона, но сплетённого из чёрного, полупрозрачного хрусталя, размером с крупную кошку. Они шныряли в глубоких трещинах, их многочисленные ножки цокали по камню, а хвосты с каплевидными наконечниками мерно покачивались. При их виде внутренний голод дёргался, как пёс на привязи, но Данила давил его, вжимая «педаль тормоза» в пол сознания.