Искра для Книжника

1

Корней сидел над древним свитком в книжной келье при монастыре. Келья та была не велика, но вместительна. Только своды каменные низковаты казались. Они нависали, словно небо над грешником. Вдоль стен шкафы дубовые расставлены. В шкафах тех свитки разные лежат. Много свитков: и в коже тисненной, и медью окованы, и такие есть, что вовсе прикрас, временем изрядно потрёпаны. В углу кельи лампада теплится пред образом Перуна Громовержца. Монахи-то нынче такие пошли, что и старых богов чтят, и новых не забывают. На всякий случай. Посреди кельи стоит стол дубовый, широченный, весь испещрённый письменами да помарками чернильными. На столе чего только нет – свитки, гусиные перья, чернильница в виде головы змеиной, да горшок глиняный с кашей, что остыла уже и дух издаёт кислый.

Корней губами шевелил, уткнувшись носом в пергамент, строки вбирал, как медведь мёд из борти. Свиток тот с названием дивным «Сказание о бытовых заклинаниях и о том, как репа растёт да урожай множится», писан волхвом Богданом лет триста назад, а то и боле. Корней уже в третий раз его перечитывал, на полях пометки делал: тут «неясно», тут «противоречит опыту», тут «надобно проверить на грядке».

Лет Корнею двадцать восемь всего-то. А поглядеть – так все сорок дать можно, ибо десять лет просидел он в келье сей, света белого не видя. Ликом бледен, телом тощ, словно былинка осенняя. На нём рубаха холщовая, длинная, вся в пятнах чернильных – где клякса, где потёк, где и вовсе дыра, заштопанная кое-как. На носу – очки диковинные, в медной оправе, да только стекло в них треснуло и берёстой перемотано. Трещина та три года назад случилась. У Корнея всё руки не доходили исправить – и так, мол, всё вижу. Волосы русые, давно не стрижены, в хвост собраны, да из хвоста того пряди выбились, в глаза лезут, щекочут.

Вдруг раздался скрип двери. Тяжёлый, протяжный, как стон. Кого там принесло?

На пороге показался брат Гермоген, монах-библиотекарь, лет шестидесяти, полный, краснолицый, в рясе масляными пятнами украшенной. В руках его – поднос с кувшином кваса да краюхой хлеба ржаного, посыпанного солью крупной. Дышал тяжело, кряхтел, ибо лестница в келью крута, а годы своё берут. Поставил поднос с грохотом.

– О-хо-хо! Опять, книжник, кашу не ел? Глянь-ка, остыла уже, закисла. Я её вчерашнюю псам отдал – те хоть поблагодарили, хвостами виляли. А ты? Ни спасибо, ни здравствуй – ничего от тебя не дождёшься! Опять всё в свитки свои уткнулся...

Корней не поднял головы, водил пальцем по строке.

– М-м? Каша? Оставь, Гермоген. Потом. Тут место прелюбопытное. Богдан пишет, что заговор на квас токмо при луне растущей силу имеет. А при убывающей – мол, вовсе не действует. Но почему не действует? Взял и не дописал, окаянный. Как же так можно – не дописать-то?

– Репа? Опять репа? Корней, сколько можно? – Гермоген заглянул через плечо и поморщился. – Десять годков ты здесь сидишь, репу эту изучаешь, заговоры на неё записываешь. Может, хватит? Выйди на свет Божий, на людей погляди. А то скоро сам в репу превратишься – такой же бледный да корявый.

Корней оживился, аж перо из рук выпало.

– Ты не разумеешь, Гермоген! Сие же не просто репа! Сие – ключ! Ключ к пониманию всей магии бытовой! Ежели постичь, отчего одни заговоры действуют, а иные – пшик, можно формулу вывести! Формулу чуда! Понимаешь?

Гермоген мелко перекрестился, зашептал.

– Формулу... чуда... Господи, прости. Не кощунство ли сие? Чудо оно от Бога, а не от репы.

Корней отмахнулся.

– Бог-то Бог, да и волхвы не зря старались. Я, брат Гермоген, не на Бога покушаюсь, а на разумение. Отчего в одном селе заговор на дождь сработал, а в другом – нет? Оттого, что в одном селе репу сажали по луне, а в другом – как Бог на душу положит!

Корней, увлёкшись, махнул рукой и задел чернильницу – ту самую, в виде змеиной головы. Чернила разлились по свитку, растеклись чёрной змеёй по строкам, пожрали буквы. Корней схватил тряпицу, попытался спасти текст, размазал ещё больше. Руки тряслись, лицо побледнело ещё пуще.

– Пропало... пропало! Три дня работы! Богдан, прости меня, окаянного!

Гермоген достал из рукава тряпицу, невозмутимо вытер.

– Вечно ты так, книжник. Сядешь в лужу – так по уши. Вот идиот, – Гермоген достал из рукава тряпицу и невозмутимо вытер свиток.

Корней смотрел на испорченный свиток, и вздыхал тяжко. Гермоген покачал головой, ушёл, бормоча: «Чудотворец. Формулу чуда вывел. А простую кашу согреть не может». Корней остался один, глядел в окно – узкое, стрельчатое, за которым синело небо весеннее, да слышался шум ярмарочный – далёкий, как сон.

Корней отложил испорченный свиток, протёр очки, глянул в окно. За монастырской стеной – гомон, ржание, крики торговцев. Он не был там десять лет. Десять лет – как вечность. А мир, поди, не изменился.

Вошёл купец Фома. Шумно, громко, как будто не один человек, а целая дружина в келью ввалилась. Фома – мужик лет сорока, пузатый, красномордый, в кафтане ярком, с медными пуговицами, что на солнце горят. В руках – свиток, на поясе – кошель туго набитый. Глаза масленые, плутоватые, но добрые. Купец, одним словом.

– Эй, книжник! Где тут у вас... А, вот ты! Сказывали мне, ты у них главный по свиткам. Мне надобен заговор на удачу в торговле. Конкуренты, ироды, совсем оборзели! Торговлю отбивают, цены сбивают. Будь они неладны! – купец огляделся и перекрестился на образ Перуна.