Искра для стаи

Глава 1

Мириэль.

Я не плакала на похоронах матери.

Не потому, что не было больно. Боль была такой плотной, что слёзы казались чем-то почти оскорбительным, неспособным вместить то, что происходило внутри. Тело будто понимало: если я сейчас позволю себе треснуть, собрать меня обратно уже не выйдет.

Ветер тянулся по кладбищу холодными пальцами, шевелил края чёрного пальто и нёс запах мокрой земли и металла. Лица людей под мемориальным куполом отражались в прозрачных панелях — бледные, смазанные, далёкие. Я смотрела, как по стеклу ползут капли дождя, и пыталась уловить хоть что-то, кроме глухого, выжженного чувства внутри. Не получалось.

Священник говорил — очень мягко, очень правильно, очень бесполезно. О том, что конец — это не конец. О памяти, которая остаётся. О душе.

Я сцепила пальцы так, что ногти впились в ладони, и думала только об одном: мама больше никогда не откроет мне дверь. Не скажет, что я слишком худая. Не заставит меня съесть суп. Не закатит глаза, когда я в третий раз за вечер налью себе кофе. Не посмотрит этим усталым, всё понимающим взглядом, от которого мне всегда становилось чуть легче.

Мама больше никогда не будет рядом.

Мир должен был треснуть по швам.

Он не треснул. Люди вокруг меня просто ждали, когда церемония закончится. Автоматические лампы мягко светились. Где-то за куполом, над мокрыми крышами города, с тихим свистом уходили вверх флаи.

— Мириэль. — Сбоку тронули за локоть.

Тётя Элис, которую я видела раз в несколько лет, заглядывала мне в лицо с сочувствием, от которого хотелось выть. Рядом уже переминался её муж, заранее готовый сказать что-нибудь ужасно неловкое.

— Ты должна поесть, — прошептала тётя. — Ты совсем белая.

Я почти рассмеялась.

— Позже, — выдавила я.

— Ты не одна, милая. Мы рядом.

Ложь. Привычная, вежливая, добрая ложь. Никто не был рядом. Все просто ждали, когда это официально закончится, чтобы уехать домой и вернуться к нормальной жизни. У меня такой жизни больше не существовало.

Я снова повернулась к капсуле прощания. Мамино лицо было спокойным, руки сложены, тонкая серебристая лента памяти обвивала запястье. Ей убрали волосы, разгладили морщинки в уголках глаз. Смерть и работа мемориальных косметологов сделали то, чего не могли дать годы отдыха. Она выглядела моложе. От этого становилось только хуже.

— Ты обещала мне не геройствовать, — сказала я едва слышно.

Она молчала. И это молчание было самым страшным звуком из всех, что я слышала.

В последние месяцы мама угасала почти деликатно. Словно старалась не мешать мне работать. Не жаловалась, только всё чаще уставала, всё чаще забывала мелочи, всё дольше сидела по вечерам у окна с чашкой остывшего чая. А я, гениальный хирург, женщина, способная удержать чужую жизнь по едва заметным показателям на сканере, слишком долго обманывала саму себя. Усталость. Возраст. Нагрузки.

Но я знала. Я видела болезнь изнутри, чувствовала её тень в маминых сосудах, в том, как нервные импульсы медленно сдают участок за участком.

И я могла её остановить. Могла. Но для этого мне пришлось бы использовать дар на такой глубине, которую мгновенно засекли бы все медицинские системы и государственные сканеры. Это была бы не хирургия. Это было бы чудо, за которым приходят люди в безупречных костюмах и навсегда закрывают за тобой дверь.

Мама поняла это раньше меня.

Она взяла с меня слово там, в палате, когда ещё могла говорить твёрдо: «Не смей. Ты обещаешь мне не геройствовать. Обещаешь не раскрывать себя. Ради меня — нет». И фраза, которую я прошептала сейчас у стекла, была эхом того разговора. Она обещала мне не сдаваться. А я обещала ей позволить ей уйти.

Я сдержала обещание. И теперь ненавидела себя за это.

— Проститься можно сейчас, — мягко напомнил сотрудник центра.

Я шагнула вперёд на негнущихся ногах и прижала ладонь к холодному стеклу капсулы. Мне казалось, я сейчас почувствую запах её духов — лёгкий, травяной, тёплый.

— Ты была единственным человеком, который знал меня всю, — прошептала я. — И всё равно любил.

В груди что-то дрогнуло — болезненно, глубоко.

— Я не знаю, что теперь делать, мам.

Это была правда, глупая и жалкая. Она была не просто матерью. Она была моей тайной, моим единственным безопасным местом в мире, где одарённых до сих пор предпочитали использовать, а не любить. Полезных держали рядом, опасных уничтожали, а уникальных — особенно уникальных — никогда не отпускали без надзора.

А я была опасной. Слишком умной. Слишком сильной. Визарь. Редкость, которой по документам не существовало уже много десятилетий.

Я выжила только потому, что мама умела молчать лучше, чем большинство людей умеет дышать.

Когда стекло потемнело, скрывая её лицо, я не сразу поняла, что церемония закончилась. Мир стал ещё тише.

Кто-то коснулся моего локтя.

— Мне очень жаль, доктор Валенс.

Я повернула голову. Представитель Министерства стратегической медицины. Безупречный костюм, капли дождя на плечах, корректное лицо человека, привыкшего сообщать плохие новости в дорогих кабинетах. Я сразу поняла, зачем он здесь. Смерть ближайшего родственника автоматически изменила мой психологический профиль в государственной системе. Где-то в Министерстве уже мигнул красный маркер: «Ценный специалист нестабилен. Требуется контакт». Это была не вежливость. Это был протокол.

— Надеюсь, вы не вербовать меня пришли, — сказала я ровно. — Прямо с кладбища.

Он моргнул, не уверенный, шучу я или оскорбляю его.

— Разумеется, нет. Я лишь напоминаю, что решение об иммунитете остаётся в силе. Учитывая вашу ценность для Земли, правительство подтверждает ваше освобождение от обязательного участия в программе генетического союза.

Я смотрела на него несколько секунд. Моя мать ещё не успела окончательно исчезнуть из этого мира, а государство уже проверяло, не передумала ли их драгоценная собственность быть полезной.