Искра Дракона

24 Глава

*Артикин*

Сырость здесь въелась в камни насквозь. Она висит в воздухе тяжёлыми каплями, смешивается со сладковатым запахом застоявшегося страха и едким, металлическим душком крови — не свежей, а той, что успела загустеть и въесться в трещины плит. Этот подвал никогда не знал солнца. Он помнил только крики, шепоты и тишину, густую как смола.

Я стою посреди каменного мешка, и во мне горит не пламя – лёд. Тяжёлый, неумолимый лёд бессилия, что прожигает душу. Где-то наверху в покоях она спит. Доверяется теплу шёлка и иллюзии мира, которую я обязан поддерживать. А здесь, в утробе скалы, висит на цепях ключ ко всем угрозам, что нависли над ней. И дышит. Тихо, прерывисто.

Каэл — моя тень у двери. Неподвижный, слившийся с камнем. Если бы не его присутствие я бы уже давно разнёс эту камеру до основания вместе со всем, что в ней находится. Но снести — легко. Мне нужны ответы.

Маг болтается на цепях, голова безвольно упала на грудь. Его чёрный плащ превратился в грязные лохмотья. Тишину нарушает лишь хриплый, неровный свист его дыхания.

Шаг вперёд. Подошва сапога глухо стучит по влажному камню, эхо раскатывается под сводами и глохнет в темноте.
— Открой глаза.

Тишина. Только тот же прерывистый хрип.

Ярость — горячая, мгновенная, слепая — подкатывает к горлу, сжимая его. Чувствую, как под кожей на предплечьях проступает чешуя, как когти упираются изнутри в собственные ладони, жажду разорвать, уничтожить. Сдерживаю. Силой воли, от которой сводит скулы и холодеет в груди.
— Я знаю, что ты в сознании. Не заставляй меня убеждать тебя.

Медленно, с глухим стоном растянутых мышц, маг поднимает голову. Тот глаз, что не заплыл от побоев, открывается.
— Владыка, — выдыхает он одним сплошным хрипом. В этом слове нет почтительности. Есть усталая констатация факта.

— Где ваше главное гнездо? Кто стоит во главе? — вопросы падают ровно, как удары топора по плахе. Без эмоций. Эмоции — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Маг медленно, преувеличенно задумчиво поводит синим глазом по моему лицу, по стенам, по цепям на своих запястьях.
— Лидер? — он хрипло рассмеялся, и смех тут же оборвался, превратившись в кровавый пузырь на его распухших губах. — Ты так наивен, дракон. Наш лидер там, где вы меньше всего ожидаете. Он пьёт из твоего кубка. Слушает твои советы в тронном зале. Смотрит, как ты обнимаешь свою... Пару. И смеётся про себя. Потому что самая изящная игра уже сделана. Ты проиграл, даже не поняв, что игра началась.

Он играет. Кормит крохами, намеками, пытается посеять сомнение вместо того, чтобы дать факт. Холод внутри меня кристаллизуется, сжимаясь в нечто острое, тонкое и смертельно точное. Ярость отступает, уступая место ледяному, хищному вниманию. Я изучаю его. Не только избитое лицо. Всё. Мелкую, ритмичную дрожь в пальцах левой руки — не от страха или боли, а скорее нервную, привычную. След старого, почти невидимого шрама у виска — слишком ровного, хирургического. Не от когтя или клинка. И главное — едва уловимый, но упрямый запах, пробивающийся сквозь вонь крови, пота и страха. Мята и горькая полынь. Дорогие, сложные бальзамы. Не того сорта, что носят в полевых условиях солдаты или фанатики в подземельях. Такие используют те, кто проводит жизнь среди книг, свитков и алхимических реторт.

— Конкретнее, — я делаю ещё один шаг, сокращая дистанцию до полувытянутой руки. Теперь я чувствую исходящий от него холод . — Или я перестану задавать вопросы. Ты — не солдат. Ты учёный. Видно по рукам, по тому, как ты пытаешься контролировать дрожь. По тому, как смотришь. Ты боишься не смерти. Ты боишься боли. Настоящей, медленной, методичной, которая не рвёт плоть, а превращает разум в трясину, из которой уже не выбраться.

В синем глазе, прямо в центре того холодного пламени, мелькает трещина. Микроскопическая. Но она есть. Страх перед конкретикой, перед тем, что его раскусили глубже, чем он рассчитывал.
— Я... ничего не боюсь, — бормочет он, но в голосе уже нет прежней уверенности. Есть вызов, но подточенный изнутри.

— Ошибаешься, — я наклоняюсь так, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне. Чтобы он видел не Владыку, а хищника. Хладнокровного и терпеливого. — Ты боишься. И я знаю, с чего начну. С пальцев. Буду ломать их по суставу, медленно, давая время почувствовать, как кость отделяется от кости. А когда закончу с руками, перейду к глазам. И ты останешься слепым, но живым. И достаточно сознающим, чтобы слушать, как я буду рассказывать тебе, что нашёл того, о ком ты сейчас думаешь. Твою мать? Сестру? Жену? Ребёнка? Запах этого бальзама... он женский. Кто-то заботился о тебе. Кто-то ждёт. Где-то там, наверху, верит, что ты вернёшься.

Теперь он не просто дрожит. Он замирает. Веки чуть подрагивают, синий глаз бешено мечется, не находя точки опоры. Он пытается скрыть это, сглотнуть, отвести взгляд, но это видно, как на ладони. Я попал в цель. Не просто в слабость. В самое больное, самое незащищённое место — в то, ради чего он, учёный, книжный червь, согласился надеть плащ фанатика и стать орудием. Ради защиты кого-то.

— Молчи, — сипит он, и в этом шипении слышится настоящая, первобытная ярость, замешанная на отчаянии. — Ты... ничего не знаешь. Ничего!

— Я знаю, что ты не фанатик, — продолжаю я тем же ровным, неумолимым тоном, будто обсуждаю погоду. — Фанатик уже бы плевал мне в лицо, славил свою богиню и рвался в последнюю атаку. Ты же пытаешься вести переговоры, сохранить лицо и что-то выгадать. Значит, тебе есть что терять помимо собственной шкуры. Назови имя. Хотя бы одно. И я дам тебе честную смерть. Быструю. Чистую. И слово Владыки Северных Земель: того, кого ты прячешь, я трогать не буду. Она останется в покое.

Борьба на его лице — это почти физически ощутимо. Видно, как под кожей щёк двигаются мышцы, как сжимаются челюсти. Его глотка содрогается, шея напрягается.

— Хочешь имя? — его голос срывается на шёпот, хриплый, полный агонии выбора. — Ладно. Только... клянись. Клянись своим родом. И... своей Парой. Клянись, что не тронешь её. Никогда.