Искра Гелиоса: Тень голода

Пролог .

Первое, что возвращается — не зрение. Запах.

Он пробивается сквозь мутную пелену, как вода сквозь треснувший бетон: озон, раскалённый металл и что-то сладковатое. Так пахнет гниение, если его заморозить и подать на серебряном подносе. Или так пахнет чужая технология, которой не место в Отчуждении.

Мика не открывает глаза. Она слушает.

Где-то далеко, за толщей стен, гудит оборудование — низко, почти на грани слышимости, как сердце огромного зверя. Ближе — тишина. Слишком чистая. В Свалках так не бывает. Там всегда что-то скрипит, капает, дышит, ругается. Здесь тишина стерильная, лабораторная. Искусственная.

Она дёргает рукой — металл впивается в запястье. Наручники? Нет. Шире. Крепления операционного стола или смотровой рамы. Холодные, подогнанные точно под неё. Кто-то готовился.

Вот теперь она открывает глаза.

Потолок низкий, гладкий, исчерченный паутиной тонких светящихся линий. Они пульсируют мерно, как вены на руках гелиосцев. Только цвет не золотой, не серебряный — стальной. Холодный, будто лезвие, которое забыли согреть.

— Ты пришла в себя быстрее, чем я рассчитывал.

Голос раздаётся откуда-то слева. Не резкий, не командный — спокойный. Размеренный. Так говорит тот, кому не нужно повышать голос, чтобы его услышали.

Мика поворачивает голову — движение отдаётся болью в шее, но она гасит её прежде, чем та доберётся до лица. Она не доставит ему такого удовольствия.

Он стоит у стены. Высокий, поджарый, в таком же чёрном камзоле, как у Рема, но без серебряного шитья — только тусклая сталь. Волосы седые, хотя лицо не старше сорока: резкие скулы, тонкий нос, губы, сложенные в вежливую полуулыбку. И вены. Они светятся у него на висках, на тыльной стороне ладоней, мерцают сквозь ткань на предплечьях. Холодное, стальное свечение.

Таэл.

Она знает его — по рассказам Аэла, по коротким перепалкам на Совете, по тому, как напрягается челюсть Рема, когда звучит это имя. Консерватор. Противник союза. Тот, кто считает людей расходным материалом, а Землю — братской могилой, которую незачем воскрешать.

— Где я? — Её голос звучит сипло, но ровно.

— В месте, которого нет на картах ваших Свалок. — Он подходит ближе, и стальное свечение его вен на мгновение выхватывает из полумрака детали: тонкий инъектор в его левой руке, тонкий, с прозрачной капсулой, внутри которой переливается что-то чёрное. — Ты не задаёшь других вопросов? Обычно пленники спрашивают «зачем» или «почему я».

— Мне плевать на твои «зачем». Я хочу знать, сколько у меня времени до того, как Сэм выломает эту дверь.

Таэл улыбается — одними уголками губ. И от этой улыбки у Мики по позвоночнику проходит холод. Не потому, что в ней угроза. Потому, что в ней нет ненависти. Только интерес. Спокойный, изучающий интерес коллекционера, который нашёл редкий экземпляр.

— Сэм, — произносит он, пробуя имя на вкус. — Твой командир. Лидер этих… Свалок. Ты знаешь, что он уже идёт? Конечно знаешь. Ты на это рассчитываешь.

Он опускает инъектор на металлический столик рядом с ней, и Мика слышит тихий щелчок — прибор занял гнездо. Теперь его руки свободны. Он наклоняется чуть ближе, и стальное свечение его глаз заливает её лицо.

— Но ты не знаешь главного, землянка. Ты — слабое звено.

Она молчит. Не потому, что нечего сказать, — сказать есть много чего, в основном матерного. А потому, что он продолжит. Такие всегда продолжают.

— Ваш союз держится на трёх точках. — Он загибает пальцы. — Искра. Мои соплеменники, которые пошли за Ремом. И ты. Человек, который связывает Сэма с гелиосцами не договором, не фильтрами, не ростками в низине. Связью. Личной. Живой. — Он делает паузу. — Убери тебя — и конструкция зашатается. Не рухнет сразу, но трещина пойдёт. А трещина — это всё, что нужно Пожирателю.

При упоминании Пожирателя свечение его вен на мгновение темнеет. Чуть-чуть. Мика замечает это потому, что её учили замечать детали. Трещина? В нём самом?

— Ты боишься Пожирателя, — говорит она тихо.

— Я его уважаю, — поправляет Таэл. — Это не страх. Это понимание. Я видел, как гасла звезда Гелиоса. Я видел, как Пожиратель говорит голосами мёртвых, обещая спасение, и как те, кто верил ему, шли в его пасть добровольно. Я знаю, что такое голод, который нельзя утолить. — Он берёт инъектор со стола. — И я знаю, что единственный способ выжить — не сражаться, а договариваться. Отдать ему то, что он хочет. Искру. И тогда он уйдёт.

— А мы все умрём, — заканчивает Мика. — Потому что без Искры Земля не оживёт.

— Возможно. — Он не спорит. — Но гелиосцы выживут. А это — моя раса. Моя кровь. Мой долг. Я не жду от тебя понимания.

Он подносит капсулу к её шее. Холод металла. Чёрная жидкость.

— Что это? — спрашивает Мика. Голос всё ещё ровный, хотя сердце уже бьётся о рёбра, как птица о прутья клетки.

— Наноколонии. Модифицированные. Не такие, как у нас. Они не дадут тебе долгую жизнь. Они дадут одну простую команду. Ты станешь каналом связи. Ретранслятором — «голосом», через который Пожиратель сможет вещать. Ты слышала про миры, которые он уничтожил до Земли? Он начинал с шёпота. С голосов мёртвых, которые убеждали живых сдаться. Это работает. Всегда.

— Почему я?

— Потому что ты — связь, — повторяет Таэл. — Ты держишь Сэма, Сэм держит Фину, Фина держит Рема. Разорви первое звено — и цепь посыплется. Но есть и вторая причина. — Он наклоняется ближе, и стальное свечение его вен бросает тени на её лицо. — Ты уже встречалась с Пожирателем. В Карьере. Тогда Аэл выжег ядро, но ты стояла ближе всех к биомассе. Ты слышала его. Я знаю — я видел записи. Это оставило в тебе след, землянка. Ты — идеальный ретранслятор.

Мика молчит. В Карьере, в той шахте, где разумная биомасса управляла мутантами, она действительно слышала что-то. Не голос — скорее, зов. Низкий, долгий, как гудение проводов перед грозой. Она никому об этом не говорила. Даже Сэму.

— Ты просчитался, — говорит она наконец. — Даже если я стану этим твоим каналом, Сэм не поверит лжи. Он поймёт, что я действую под контролем.