Искра в его глазах

Прибытие странника

Берт

***

Очаг в «Заросшем котле» густо дымил, выбрасывая в низкий, закопченный потолок причудливые клубы серого дыма, которые медленно ползли к узким, зарешеченным окнам.

Пахло старыми, смолистыми дровами, прогорклой выпивкой, пролитой когда-то на дубовые половицы, и жаренным на открытом огне мясом, таким аппетитным, что слюнки текли и в желудке предательски посасывало.

Вечер в таверне, как обычно бывает в таких заведениях, был в самом разгаре, яблоку негде упасть. Голоса, сливаясь в сплошной, похожий на пчелиный рой гул, оглушали; оловянные кружки звенели, стукаясь о столешницы, а взрывной, раскатистый смех то и дело взрывался в разных углах, создавая привычный, почти уютный хаос.

Идеальное место, чтобы затеряться, раствориться в толпе. Именно это мне и было нужно – стать призраком, тенью, безликим путником.

Я давно уже облюбовал угловой столик – самый малоосвещённый, у полок, заставленных коллекцией старых, рассохшихся корзин и пыльных, забытых бутылок с подозрительным содержимым. Темное, почти черное пиво – густое, с приятной горчинкой и хлебным послевкусием – я тянул медленно, смакуя каждый глоток.

Спина была надежно прикрыта холодной каменной стеной, а мои глаза – спокойные, внимательные, привыкшие замечать мельчайшие детали – скользили по залу, подмечая всё: выражения лиц, жесты, обрывки фраз, но ни на чём подолгу не задерживаясь.

Это была привычка, вторая натура, выработанная долгими годами жизни, полной опасностей и неожиданностей. Вид уставшего, ничем не примечательного бездельника – лучшая маска для профессионального наблюдателя, и я этой маской владел в совершенстве.

Ольховый Крот оказался именно таким, каким его описывали: тихий угол, куда редко доходят даже слухи из столицы, место, где время текло медленно, лениво и с оттенком легкой печали. Здесь можно было легко скрыться, залечь на дно, переждать бурю. Или, как в моем случае, кого-то поискать, не привлекая лишнего внимания.

Со стороны могло показаться, что я просто рассеянно глазею по сторонам, погруженный в свои невеселые мысли.

Но на самом деле мой взгляд, подобно отлаженному механизму, регистрировал и анализировал каждую мелочь: вот трактирщик, толстый и лысеющий, нервно барабаня короткими пальцами по столешнице, с хмурым видом подсчитывает скудную дневную выручку; вот двое дровосеков, могучих и бородатых, разгоряченные жарким спором о чём-то своем, уже хрипят и тычут друг в друга пальцами, чуть не сходясь в потасовке; а вот вон тот старый, поседевший рыбак с лицом, испещренным морщинами, словно карта ветров, уставившись в потухающие угли камина, в полном одиночечестве, не спеша, пьет свой дешевый эль.

Ничего необычного, ничего, что выбивалось бы из привычной картины мира. Скучная, размеренная, предсказуемая жизнь провинциального захолустья, где главным событием дня может стать проливной дождь или опоздавшая на неделю почта.

И тут мой слух, натренированный годами практики вылавливать из общего гула и шума нужные, ключевые словечки, словно острый крючок, зацепился за короткий, почти случайный обрывок фразы, прозвучавший сквозь общий гомон.

…Рогатая опять начудила.

Двое мужиков, явно местных, стояли у стойки, склонившись друг к другу, и негромко переговаривались. Один – коренастый, плотно сбитый, с лицом, обветренным и обожженным солнцем до состояния старой, потрескавшейся коры, – тихо, с неохотой ворчал своему худощавому, тщедушному приятелю.

– Говорю тебе, сам своими глазами видел. Крыша у старика совсем прохудилась, как решето, как дуршаг. А тут на прошлой неделе дождь лил как из ведра, целых три дня – и ни единой капли в доме! Ни одной! Кто, спрашивается, старику помог? А?

– Да может, он сам, потихоньку, собрался с силами… – неуверенно, с сомнением качая головой, предположил тощий.

– Сам?! – фыркнул коренастый, скептически сморщив нос. – Да он, древний, на обычную лестницу-то боится залезть, коленки трясутся! Нет, брат, это всё она. Наша местная невидимка. Рогатая.

Произнес он это прозвище не со злобой или страхом, а скорее с досадливым, житейским недоумением, будто речь шла о внезапно испортившейся погоде или неурожае картофеля – о чём-то непонятном, но уже ставшем частью местного пейзажа.

Я невольно, почти рефлекторно, сжал толстую ручку своей кружки, ощутив шершавость дерева под пальцами. Рогатая. Сделал медленный, глубокий глоток оставшегося пива, чувствуя его горьковатый вкус.

Мои серые, обычно равнодушные глаза, теперь с новым, острым, профессиональным интересом снова принялись шарить по залу, бегло сканируя лица, фигуры, пытаясь выцепить, вычислить хоть кого-то, кто хоть отдаленно, хоть косвенно мог бы подходить под это странное, интригующее прозвище.

Но вокруг – лишь обычные люди, фермеры, ремесленники, путники. Никого, кто хоть как-то напоминал бы рогатое существо.

– А Марта то как орала, – продолжил коренастый, инстинктивно понизив голос до доверительного шепота, но я, благодаря тренированному слуху, все равно уловил каждое слово. – она её Коррина в грязи вываляла хорошенько. Ну, пацан, конечно, задиристый, скорей всего, сам напросился, нарвался. И вот эта, рогатая, она ведь вечно шляется где-то тут, как тень, у реки, в лесу. Иногда чудит, бывает, но лишний раз на глаза не лезет.

– Да и ладно, сумрак с ней, – махнул рукой тощий, отпивая из своей кружки. – Главное, чтобы сильно безобразничать не начинала. А крышу старику залатать то дело, согласись, нужное, доброе.

Их разговор плавно перетек на текущие, приземленные темы: про цены на овечью шерсть, про нового старосту и его непомерные аппетиты, но я уже услыхал достаточно, чтобы сложилось первое смутное впечатление.

Портрет вырисовывался странный, противоречивый и оттого еще более занимательный.

Я откинулся на спинку грубого, неуклюжего деревянного стула, который противно скрипнул под моим весом, и сделал вид, что с полным безразличием рассматриваю закопченные балки потолка, увешанные пучками сухих трав.